|
Mi corazón [23 Джустиниана, 9:44 ВД] |
|
Отредактировано Жозефина Монтилье (2021-03-29 23:24:34)
Mi corazón [23 Джустиниана, 9:44 ВД]
Страница: 1
Сообщений 1 страница 4 из 4
Поделиться12021-03-29 23:19:20
Поделиться22021-04-01 21:03:21
- Эти твои шуточки, Жозефина! Они на тебя плохо влияют! Она на тебя плохо влияет!
Астрид подбирала юбки и следовала за Жозефиной по пятам, пока она, наряженная так, словно бы это был не ужин в честь возвращения старшей дочери домой, а светский приём у самой императрицы, золотым ураганом следовала по длинным коридорам, разозлённая, взбешённая - их несдержанные перепалки с матерью периодически заставляли обеих антиванок останавливаться, и в это время Астрид старалась объяснить произошедшая: "Само собой они заинтересованы, Жозефина, ты ведь молодая, прекрасная и всё ещё незамужняя женщина!", а Жозефина не воспринимала это как комплимент. Она была оскорблена - до глубины души. Она столько сил, столько головной боли положила в то, чтобы поднять свою семью с колен, чтобы начать для дома Монтилье всё заново, считай, с чистого листа, а её мать до сих пор не может угомонить собственное желание отдать дочь замуж даже тогда, когда Жозефина при всех, на Летнем рынке Вал Руайо призналась в любви беспородной наёмнице. Глубоко убеждённая в своей правоте, Астрид даже умудрилась приплести к этому ужину повод покрасоваться своей дочерью перед потенциальными женихами, и Жозефина, задетая до глубины души тем, что её оценивают словно бы породистую лошадь, встала из-за стола и ушла.
- Я и представить не могу, что за лапшу вы навешали всем сегодняшним гостям, устроив из вечера смотрины, на которых каждый мне чуть ли не в зубы смотрит. Если вам так нужно это замужество - разбирайтесь с этим сами.
- Жозефина, - Астрид смотрела умоляюще, будто бы пытаясь утихомирить это взбушевавшееся на месте извечно тихой лагуны цунами, но было поздно. Нужно было уметь - так сильно задеть Жозефину, которая умеет демонстрировать полное удовлетворение от происходящего, даже если у неё ком в горле стоит. Она успела взять дочь за руку, и Жозефина обернулась на неё, чтобы пояснить ещё раз, почему именно она не собирается возвращаться на приём, - Доченька, ты же никогда не была столь безрассудной! И это увлечение - оно пройдёт. Ты же знаешь, Жозефина, - Жозефина надеялась на искренность, а Астрид ослепляла её своей честностью. Своей такой глупой честностью, которая ранила больнее ножа, таким непониманием того, что жило и цвело в груди у её собственной дочери, Астрид Монтилье словно бы била наотмашь, собираясь сделать лучше, - и она знает. Оно пройдёт - рано или поздно. И тогда ты останешься одна.
- Вы понятия не имеете, о чем говорите, мама, - Жозефина выдернула руку из крепко держащих её запястье пальцев.
- Я - понимаю. А ты - совсем потеряла голову. Подумай о том, Жозефина, какое будущее тебя ждёт с твоим подходом. Моя мама выходила замуж, потому что в этом была необходимость. Я выходила замуж, потому что так требуют традиции, потому что это - высшая степень любви к семье, лучший способ отплатить семье за крышу над головой, за любовь и за дом - подарить нам с отцом внуков. Чтобы наш род креп и продолжался, кровь от крови - оно ведь всегда важнее.
Сердце в груди перестало биться. Губы вдруг растянулись в горькой улыбке.
- Что, простите? - плечи у Жозефины опустились, и она стояла посреди широкого коридора одна, поражённая в самое сердце, убитая и сражённая наповал - не из-за восторга. Это было чувство сравнимое с предательством, и тормозить этот порыв, который запустила не кто иная, как её собственная мать, было поздно, - Вот как. Значит того, что происходит сейчас - вам недостаточно. Значит, я могла не возвращать нам право на торговлю в Орлее. Значит, я могла не выкупать отданные в качестве процентов земли. Значит, всего этого - вам недостаточно, но вы были бы удовлетворены, будь я болванистой дурочкой с блестящими глазами, которая легко бы выскочила замуж? Как же сильно вы меня, оказывается любите, мама, если способны на такую... низость. Как же сильно вы меня любите, если вам настолько все равно на всё, что я делаю. Как сильно вы любите меня, свою дочь, если способны упечь в золотую клетку против моей же воли. Потому что вам так угодно. Кто бы мог подумать, мама, что за вашу любовь я должна отплатить собственным несчастьем, чтобы вы, наконец, были довольны.
Жозефина гневно смотрела на мать с расстояния нескольких широких шагов, губы её не дрожали, а брови были сведены на переносице - она смотрела твёрдо, с глубокой, царапающей сердце обидой, с вызовом - в одном мама была права, их роман с Шокракар действительно плохо влиял на Жозефину. Но пусть лучше так, пусть лучше этот роман учил Жозефину открытой конфронтации против тех, - ох, Создатель, как жаль, что эти самые те - ближайшие на свете люди, - кто мог посягать на её законную свободу, чем сажал на поводок. Шокракар сделала её сильнее, и именно это так не удовлетворяло людей, что испокон веков варились в собственных устоях, в которых есть только одно слово "должна". Должна пораньше выйти успешно замуж, должна растить детей, должна, должна, должна. Только вот устои ошибались. Она - Жозефина - не имела долгов, а если уж ей когда-то и приходилось одалживать, то она всё вернула в полном достатке. Шокракар не ломала её, Шокракар не делала из неё намеренно ту, кто пойдёт против родительской воли с тал-васготской упрямостью. Она просто показала ей, как это прекрасно - когда любишь ты и когда любят тебя. Шокракар показала ей, что между статусами, которые превозносят в человеческом обществе, нет никакой разницы, и что чувства, сырые, искренние, огромные - важнее всяких традиций. У Жозефины так болело сердце - оно с силой билось в груди, стянутой твёрдым корсетом, пока она смотрела на мать с немым обиженным вопросом во взгляде.
"Почему?"
Затянувшаяся пауза и отсутствие ответа окончательно переполнили чашу терпения Жозефины, и, поняв, что у неё начинает щипать в глазах, антиванка подхватила свои юбки и рывком развернулась, не намеренная выслушивать ни выдуманные оправдания, выгораживающие такую политику со стороны родителей в качестве традиционной, ни очередные упрёки.
- Жозефина! Разговор не окончен! - она не ответила.
Она уже высказала всё, что должна была. И даже больше. А потому шла Жозефина резвым шагом, не обращая внимания на мелькающие окна. Она миновала коридор за коридором, надеясь на то, что Астрид за ней не последует. И, слава Создателю, так и вышло. Она чувствовала, что ещё чуть-чуть - и расплачется. Каждый раз находиться буквально между молотом и наковальней, отстаивать своё право на любовь, раз за разом доказывать, что она имеет на неё право, было утомительно настолько, что у неё разболелась голова - пульсирующими волнами на неё накатывала усталость, и к моменту, когда Жозефина вышла в их пустующую гостиную, широкую, отделанную белым мрамором и лазурно-голубой плиткой, светлую даже в тусклом освещении свечами, она уже мало, что соображала.
Со стены над камином на неё смотрел он. Огромный семейный портрет, на котором были изображены все члены семейства Монтилье на тот момент. Тогда ещё был жив дедушка Хьюго, и тётя Лукреция, что сейчас перебралась по очередному замужеству в самое сердце Орлея, и, самое главное - огранённый огромными границами золотой рамки, он висел в их общей гостинной, как напоминание о том, что нет ничего важнее семьи. И сама Жозефина, тогда ещё совсем юная, но уже смотрящая серьёзно, будто бы наблюдала за тем, в каком отчаянии находится сама антиванка сейчас. На камине, посреди ваз с пышными цветами, стоял он. Самый первый герб дома Монтилье, хрупкий и старинный. Жозефина осторожно взяла его в руки, но в этот раз того сладкого, тянущего в груди чувства, которое случалось всегда, не последовало. Раздосадованная, все ещё глубоко обиженная и задетая, она сделала это машинально, как делают дети - герб с силой упал на пол, его золотая мачта откололась, по борту корабля пошла трещина. Почти такая же, какой был раскол внутри всей семьи.
Жозефина понятия не имела, что на неё нашло. Несколько секунд она гневно сжимала кулаки, плечи её ходили ходуном, и она уже развернулась, когда осознание ошибки ошпарило её покрепче кипятка.
Создатель, что я наделала...
Жозефина порывисто вздохнула, зашуршала юбками и не думая о том, что кто-то может её увидеть, осела на пол, дрожащими руками поднимая отломанную мачту и завалившийся набок корабль. Она и правда совсем потеряла голову. Всхлипнув, тыльной стороной руки пройдясь под глазами, она прижала самый первый герб дома Монтилье к груди, и так и осталась сидеть на полу, спиной касаясь книжного шкафа. Она не должна так себя вести. Ни в коем случае. Удерживая в своих руках, тех самых, которые послушали безрассудное влюблённое сердце, сломанную реликвию, семейное сокровище, Жозефина раз за разом читала то, что до сих пор каждый раз давало ей сил работать изо дня в день. Те слова, которые однажды положили начало всей той долгой дороге, которую Жозефина изо дня в день преодолевала ради благополучия своей семьи.
"От моря до берегов смиряем волны".
Отредактировано Жозефина Монтилье (2021-04-01 21:11:33)
Поделиться32021-04-06 21:14:46
[nick]Франческа Монтилье[/nick][icon]https://upforme.ru/uploads/0019/4f/84/266/276125.png[/icon][status]proud corazón[/status][LZ]<br><b>любимая бабуля</b>, 75 лет, голос сердца в семействе Монтилье[/LZ]
« Шесть, пять »
Пожилая женщина, считавшая, через сколько хлопнувших дверей к ней зайдут гости, положила руку на подлокотник кресла, такого старого, что позолота пылью оседала на длинных сухих пальцах. Виноградные листья, вышитые драгоценными искристыми нитками, давно выцвели под лучами антиванского солнца, а одну из ножек скоро вновь потребуется заменить. Остальные члены многочисленной семьи практически не заглядывали в комнату, в которой время давно остановилось: со стен на них смотрели старомодные картины и гобелены, часть мебели требовала замены и вынуждала морщить утончённые носы.
« Четыре, три »
Франческа Монтилье недавно отметила свои семьдесят пять лет, но сохранила остатки былой породистой красоты и авторитет, который и позволял пользоваться некоторыми привилегиями, в число которых входила и неприкасаемость её комнаты. Почтенным матронам её возраста надлежало величаво сидеть подле сыновей и внуков, обхватив руками резную трость и иногда - в свободное время, благо теперь его достаточно, - хлопотать насчёт устройства какого-нибудь удачного политического брака; трость у неё в самом деле была, и семью она любила крепко, без оглядки, но на этом сходство ожиданий и действительности заканчивалось: Франческа не считала, что ей следует превращаться в наседку и готовиться то к очередной свадьбе внучатой племянницы, то к собственным похоронам.
« Две, одна »
— Симона, дорогая, — подозвала она служанку, что была лишь на пару лет младше своей госпожи, но двигалась куда как проворнее. Эта невысокая женщина росла вместе с Франческой, была товарищем её детских игр, шнуровала корсет на её первый бал, знаменующий выход в свет, убирала густые тёмные волосы под подвенечную фату и слушала восторженные рассказы о малыше Иве, таком смышлёном и непоседливом. Вот и теперь, едва госпожа поднялась с кресла, Симона уже вложила ей в руку трость, увенчанную головой ворона. Опёршись на неё, Франческа постояла несколько мгновений и заправила за ухо серебряную прядь, выбившуюся из причёски, а затем неспешно направилась к двери под еле слышный шелест юбок.
« Тишина? »
Книги говорят, что духи стекаются в места с большим скоплением сильных эмоций, приводя примером поле битвы или алтарь жертвоприношений, но Франческа Монтилье с непререкаемой уверенностью считала, что больше всего чувств и воспоминаний хранят стены знатных домов, в которых происходят как битвы, так и жертвоприношения. В конце концов, её мать некогда положила всю свою жизнь на алтарь семейного благополучия, когда выходила замуж; следом это сделала сама Фанни, глядя в зеркало отрешённым невидящим взглядом; женились и выходили замуж её собственные дети, а затем этот цикл прервался. Жозефина, маленькая, отважная пташка, что вылетела из золотой клетки вопреки родительской воле. Когда Франческа вышла из своих покоев, эта пташка сидела на полу в полукруге перьев - складок и шлейфов дорогих тканей.
— Жозефина, — узкая маленькая ладонь легла на плечо, бережно сжала и вновь отпустила, — Пойдём, — пожилая женщина протянула руку, помогая внучке подняться, и увлекла за собой в комнату. Заметила движение среди мерцающих теней в коридоре — покачала головой, прося не вмешиваться.
Усаживая девушку во второе кресло, Франческа придвинула собственное поближе и опустилась в него с едва заметным усилием, взмахом руки велела прикрыть дверь и отсечь эту комнату от остального дома, суетливого и переполненного эмоциями. Её собственные руки коснулись других, изящных и гладких, ободряюще их погладили. Пожилая женщина склонилась над небольшим золочёным кораблём - израненным сердцем семьи Монтилье, осмотрела его, и вновь подняла голову: — Не переживай, милая. Починим, нам не впервой, — вокруг светлых карих глаз сеткой разбежались морщинки, когда Франческа мягко улыбнулась, говоря о гербе. И, возможно, о чём-то ещё: — Пусть эти славные молодые люди, которых твои мама с папой пригласили в гости, развлекают себя сами, а ты помоги своей бабуле, зрение меня давно уже подводит, — возможно, умнее было отдать этот символ их семьи на починку какому-нибудь ювелиру, который за пару мгновений вернул бы гербу первозданный вид, но Фанни привыкла делать не то, что умно, а то, что правильно, и именно поэтому Симона уже наверняка несла требуемые принадлежности в комнату.
— Ничего, ничего, не надо так переживать. Твои родители очень любят тебя и хотят для тебя всего самого наилучшего, пусть и по-своему, как умеют. Монтилье упрямы, как друффало, и стоят на своей правоте до последнего, — с досадой покачала седой головой Франческа, для которой, как и для всего дома, причина ссоры давно не была тайной, — но ты, к счастью, тоже Монтилье, правда?
Отредактировано Асааранда (2021-04-06 21:18:58)
Поделиться42021-04-25 22:13:34
Жозефина даже не заметила, что в этом всём одиноком горе она, на самом деле не одна. И когда кто-то коснулся её плеча, когда кто-то позвал её по имени, рассерженная, разбитая антиванка только и смогла, что вздрогнуть - испугаться своих же родственников в своем же доме - и поднять взгляд на виновницу такой реакции. Она не ожидала тут никого увидеть. Она вообще собиралась остаться здесь одной на пару часов, чтобы всерьёз обдумать всё происходящее, но, как обычно, мироздание решило иначе. Совсем невесело, без особенных надеж, безо всякой инициативы, Жозефина всё же поднялась и развела плечи - будто бы у неё не позвоночник, а металлический штырь, не согнуть, не сломать, каким бы тяжёлым ни был груз. В комнате было тихо. Слава Создателю, потому что Жозефина, кажется, сорвалась бы, если бы сквозь открытое окно, выходящее на сад, доносилась та музыка с организованного ужина. Франческа что-то говорила, а Жозефина, по большей части, думала о том, как она в детстве качала её на своих коленях, и как они играли в "лошадку, которая споткнулась о ямку".
- Упрямы, как друффало, - Жозефина невесело опустила уголки губ и тут же спрятала лицо в ладони. Франческа была права, как никогда, вот только у антиванки были сомнения касательно окончания этого сравнения. Откинувшись спиной на плетёное кресло, обхватив одной рукой своё плечо, Жозефина посмотрела куда-то сквозь Франческу, будто бы стараясь высмотреть разноцветные перья птиц в их чудесном саду. Когда ей хватило смелости, она заговорила: - Я уже не уверена, бабушка, Монтилье ли я. У меня складывается впечатление, что ещё чуть-чуть, и мама начнёт смотреть на меня, как на предательницу крови, а потом сделает вид, что мы незнакомы.
Это было довольно серьёзным обвинением, но за закрытыми дверями, когда её слышала только бабушка и этот несчастный истерзанный герб, Жозефина решила, что лучший выбор - это быть честной. Она понимала, что родители, безусловно, хотят для неё всего самого лучшего, но разве не лучший ли выбор тот, в котором их дочь - счастлива? Ей бы очень хотелось их познакомить. Ей бы хотелось показать всей семье, что можно любить вот так: без причины, искренне, глубоко и не боясь своей любви. Ей хотелось показать, что эта женщина - не просто наёмница с рогами. Но, как же так, Жозефина совсем забыла, что мнение общественности всегда стоит выше, чем собственная удовлетворённость. А для антиванского дворянства она всё ещё - привлекательная незамужняя женщина. Жозефине в момент сделалось неприятно от того, что даже в своей голове она говорит словами матери.
- Они обязывают меня сделать выбор, который я не хочу делать, - она и не надеялась получить ответ, она, впрочем, не надеялась и на то, что бабушка Фанни её поймёт: возможно, традиционные скрепы общества были чересчур сильны, чтобы ломать их одной только любовью.
- В конце концов, Лоран и Антуан уже женились. У рода Монтилье будут наследники, да, не от меня, но будут. Почему... почему это доходит до принципа? Что за желание обязательно найти мне пастыря, будто бы я сама - безвольная овца? - её даже не столько оскорбляли эти все бесконечные попытки выдать её замуж, сколько то, что у неё была партнёрша. Партнёрша, женщина, которую она любит. И в таком случае нежеланный брак стал бы для Жозефиной уже не просто клеткой, а тюрьмой и темницей, в которой она засохнет от тоски, в замужестве без любви, в рождении детей без любви, в оставшейся жизни без любви. Потому что отведав этого чувства, начинаешь жадничать. И это абсолютно нормально.
Неприятный вопрос теперь кольнул поглубже: а любила ли вообще Астрид Ива? Или этот брак был вынужденным? Замужества ведь теперь заключаются в кабинетах, на бумагах, а не с подписью собственными чувствами. И если её мать всю жизнь прожила, отдав всё своё время детям, в браке на одном лишь пергаменте, то почему она настолько сильно не понимала собственную дочь?
- Я думала, я вернусь в Антиву и обрету то, по чему я всё время так скучала, а здесь нет ничего, кроме проклятого давления со стороны. Я помню "Жози, не спорь, Жози, терпи", но я так не могу, больше не могу, не могу я терпеть это от тех, от кого я надеялась получить поддержку. Любовь. Веру. Хватило только одной моей любви, чтобы во мне перестали видеть... - Жозефина попыталась подобрать слова, вцепилась пальцами в свой прекрасный, расшитый причудливыми синими цветами подол, и часто заморгала. Видеть что? Надежду? Лидера? Главу дома Монтилье, в конце концов? Как только Жозефина сошла с одобренной родителями колеи, всё вдруг обернулось против неё.
Жозефина была на войне тоже. Вот только в руках она не держала ни меча, ни щита: вся битва велась самым острым клинком - словом, и Жозефина орудовала им не хуже, чем почетные шевалье орлесианской армии своим оружием. Но дома, в Антиве, в этом огромном доме, в котором она, казалось, словно была в клетке, ей не хотелось ни с кем воевать. Ей хотелось малого, совсем крох, если уж говорить о своих сокровенных желаниях - чтобы родители всегда были на её стороне. Что бы ни случилось. Жозефина не желала воевать ещё и в месте, которое она зовёт домом, но сейчас в их шато на берегу лазурной воды шли баталии не на жизнь, а на смерть, и с каждым днём, с которым ей приходилось ужинать за одним столом со своей семьей, выдерживать этот типичный для матери оценивающий взгляд, она понимала, что, должно быть, в груди у неё ватная прослойка, потому что будь там сердце - оно бы уже давно разбилось вдребезги.
В последние дни у них дома атмосфера - гнетёт. Именно гнетёт, душит и давит. О дорогой орлесианский фарфор, исписанный золотой краской, звенит столовое серебро, когда Жозефина отодвигает тяжёлый стул от стола каждый раз, когда мама начинает заводить свою шарманку снова: "Я не голодна". Она пыталась несколько раз призвать отца повлиять, она просила, она готова была упасть ниц, на колени, умолять, чтобы ей поверили, чтобы в неё снова поверили, но Ив только утверждал, что всё, безусловно, будет хорошо. Что это всё пройдёт.
- Иногда мне кажется, что я ошибаюсь. Что это всё моё упрямство, что это временно, что мама права, и что мне нужно закончить... это. Вы, должно быть, хотите мне сказать то же самое, - задрожали густые тёмные ресницы, и Жозефина, бросив долгий взгляд на трясущиеся сухие руки, буквально самостоятельно возложив на свою душу камень, поднялась и двинулась к широкому окну, подсознательно пытаясь сбежать. Жозефина, откровенно, устала бороться, и вечно прямить спину, поэтому из-за зябкого вечернего воздуха, она вздрогнула, повела лопатками и плечи её обессиленно опустились. В Жозефине говорил маленький ребёнок. Ей пришлось повзрослеть очень рано: пансион, светские рауты, вечера, Игра, орлесианские интриги. Жозефину лупили линейкой по рукам за ошибки в династии императоров Орлея, Жозефина могла наизусть назвать родословную каждого знатного рода, Жозефина ходила с книжками на голове, Жозефина знала название каждого столового прибора и могла разложить сервировку с закрытыми глазами. Серьёзная, собранная, не по годам умная леди Монтилье была золотой монетой в пустом кошельке, и многие лестно отзывались о её таланте, забывая о том, что таланта никакого и не было. Только продолжительная работа. Продолжительная работа маленькой девочки, которая ещё перед пансионатом говорила по-орлесиански, сидела в седле и была надеждой увядающей антиванской торговой семьи. В жизни Жозефины всегда работа, а когда появилась любовь, эта жизнь, эти прожитые годы наполнились смыслом. Потому что во всем этом хитро склабящемся мире нашёлся кто-то, кто верил в неё искренне, безвозмездно и даром.
- Простите, нонна, - заламывая по-дворянски длинные пальцы, отозвалась Жозефина, - я не хотела грубить, - антиванка разгладила лицо тыльной стороной кисти, сморгнула накатившую влажную пелену, и с нервным смешком отозвалась: - Это она помогла найти этот герб. Понятия не имею, как ей это удалось, но с тех пор он стоит над камином в доме, где ей не рады сейчас и вряд ли когда-нибудь будут. Это нечестно.
Отредактировано Жозефина Монтилье (2021-04-25 22:15:19)
Страница: 1
