НОВОСТИ

07.05. сюжетные события на новый игровой месяц

Рейтинг: 18+


Вниз

Dragon Age: We are one

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Dragon Age: We are one » Великий Архив » Пустынные бури [25 Дракониса, 9:45 ВД]


Пустынные бури [25 Дракониса, 9:45 ВД]

Сообщений 1 страница 14 из 14

1

пустынные бури

Дата и время: 25 Дракониса, 9:45 ВД; от утра и далее
Место: Андерфелс, предместья Хоссберга
Участники: Мариан Хоук, Андерс, ГМ
Аннотация: Встреча с Первым Стражем, от которого не мешало бы получить обьяснения том, что вообще творится в стране, никак не может состояться, и сегодня преградой путникам стала разбушевавшаяся песчаная буря, накрывшая город. К Вейсхаупту не подобраться, остается только пережидать непогоду и наблюдать за теми странностями. что происходят вокруг.
Давно происходят - Завеса над Андерфелсом тонка и призрачна, но, вместо зеленых отблесков Тени, лишь багровое марево красного песка. Говорят, в страны теперь есть новая защита. Говорят, сам Создатель смилостивился... много чего говорят. Только самые набожные из людей могут полагаться на своего бога,
другим его заменяет... Спаситель? Колдун? Разобраться бы в слухах.

+1

2

Вокруг тишина и тьма.

Укрывшей город одеялом кровавого половодья буре не было хода за надежные стены хоссбергской заставы: андерцы, крепкие и суровые, как и их неприветливая родина, стены своих крепостей возводили на совесть.
Неулыбчивый и очень нелюбезный стражник, приставленный наблюдать за пришельцами, сообщил, что на дворе только занимается рассвет и ждать, пока распогодится, придется недолго – что-то похожее он, необычайно раздраженный расспросами, говорил и два часа назад тоже. 
Хоук утопала в глубоком жестком кресле, на коленях ее была раскрыта книга, – пространный труд брата Дженитиви об Андерфелсе – похищенная со стола Серого Стража, из-за непогоды застрявшего здесь же, в приграничной к городу крепости; в ногах ее, свернувшись калачом, дрых Шустрик, тревожно всхрапывая во сне – Хоук беспокоилась, не успел ли он наглотаться красной пыли прежде, чем их отряд нашел укрытие.

Однако список проблем, о которых беспокоиться определенно стоило, не заканчивался на верном мабари; были вещи страшнее и серьезнее – настолько, что даже Хоук, обычно щедрой на шутку о любой катастрофе, было не до смеха.

В отведенной им с псом комнате не было окон, но всеобъемлющий гул непогоды давал пищу воображению: Мариан все еще очень живо представляла бурю, заставшую ее в пути и погнавшую к Хоссбергу. В прошлый раз, когда путь ее лежал в Вейсхаупт, ей повезло немногим больше: Хоук неотступно сопровождали жара и духота, всякий сезон иссушавшие земли андерцев. «Едва ли их почва родит достаточно пропитания на зиму, – думала тогда Мариан, по молодости обточившая свой ум о такие простые заботы, как домашнее хозяйство, – стало быть, перебиваются торговлей, истовыми молитвами Создателю и сыром. Сыр, все-таки, есть везде».

Сейчас же простой люд жил не одними молитвами к пророчице. Религиозные, когда-то прозванные Мариан «фанатиками», андерцы возносили похвалы кому-то, кого полагали избавителем от «ниспосланной Создателем кары». Поначалу Хоук грешила на Инквизицию, – мол де наследие этих любителей латать дыры в небе живо по сей день и, видать, Разрывы теперь затягиваются сами, стоит только пригрозить им пальцем – но Инквизиция, приставленная к Церкви и слишком занятая Священным походом (а ведь Мариан знала, что эти суровые ребята рано или поздно пойдут против ереси, спасибо хоть не с факелами наперевес), была не при делах – об этом сообщил неожиданный, как снег средь Царепутя, агент Инквизиции, прибывший в Хоссберг чуть позднее.
О загадочном оккультисте, закрывающем Разрывы, слагали чуть ли не легенды. Иногда – даже скабрезные баллады.

– Услышал Создатель наши молитвы, – прокряхтела грузная женщина, располагая на столах перед Хоук и посланцем миски с чем-то съестным и горячим: от похлебки поднимался пар. Шустрик хоть и навострил уши, но морды не поднял – его, как и Хоук, слишком утомил путь через пустоши, так что еде он предпочел отдых. Скверно. – Да и вы пришли в добрый для страны час. Отвадил людей от демонов Спаситель, а то Стражам, не в обиду им сказано будет, совсем сейчас не до бед простого народа. 

Мариан приняла вид совершенно располагающий и согласный: кивнула, закрыла книгу, придвинула к себе пищу – походила она чем-то на колдовскую стряпню Сэндала и вкусом, видимо, тоже не отличалась – и посмотрела на кухарку. Та уже ворошила кочергой тлеющие в камине угли – холод, несмотря на мягкое для северной части Тедаса время года, стоял замогильный, но андерцы не полагали бурю веским поводом для того, чтобы растапливать дрова.

– Спаситель? Мы и в пути много о нем слышали, да знать не знаем, о ком люди речь ведут, – сказала Хоук, переглянувшись с агентом, который с энтузиазмом принялся расковыривать содержимое своей миски. – Каков он? Бьюсь об заклад, что красавец десяти футов роста, дышит огнем, может съесть наковальню, а глаза у него ясные и горящие, как две луны. Иначе и быть не может.
Почтенная женщина даже не улыбнулась – только посмотрела на Мариан, вскинув брови. С чувством юмора у этого народа было скудно так же, как и с богатыми на зелень ландшафтами.

– Да что вы такое говорите, монна, – ахнула она, собирая пустой поднос. – Видать я его не видела, только от сестры слышала, как он давеча дыру в небе-то подзашил. Вот и случилось нам избавление от бед, скажу я вам. Разве ж важно, кто нам так помогает?
«Важно, добрая женщина, важно, – говорила Мариан про себя. – Потому что если вам помогает очередное порождение тьмы, претендующее на захват мира, то лучше драпать, пока не поздно».

Когда дверь за служанкой затворилась, Хоук насупилась, согнав напускное веселье, и спустила плошку с едой на пол к Шустрику: есть не хотелось совсем, а псу не помешало бы подкрепиться. Растерев меж пальцев невидимую пыль, – Мариан готова была поклясться, что красные песчинки застряли не только в волосах, но и успели осесть глубоко под кожей – Хоук вновь откинулась в кресле, выдохнув: вынужденное бездействие и ожидание сводили ее с ума.

– Как по мне, это все странно и подозрительно, – сказала Мариан, обращаясь больше к себе, чем к посланцу, набравшему полный рот горячей картошки; после, однако, все-таки посмотрела на него из своего угла комнаты – судя по его виду, конкретно в данный момент еда его интересовала намного больше, чем разговоры о высоком. – Не верю я, что вот такой «Спаситель» на андерцев с неба свалился. Как и не верю в то, что помощь его бескорыстна, и после он не потребует соорудить храм в его честь и приносить пречистых дев ему в жертву по выходным.

«Хоть убей не верю».

– Да и еще эта буря… – Хоук посмотрела в камин, как если бы там располагалось окно, выходящее во двор. – Не удивлюсь, если Первый Страж обратился к своим магам и призвал непогоду только для того, чтобы не видеться с нами. В прошлый раз, когда я принесла ему от вашей братии вести из Адаманта, он был так искренне тронут моим участием в этой заварушке, что лично вызвался сопроводить меня до границ города. Никуда он не пошел, конечно, но посыл его, в общем, был предельно ясен – «спасибо за новости, но вам тут не рады, прощайте, не пишите писем». Больно надо.

Когда Шустрик, разбуженный ее мягкой речью, проснулся и без энтузиазма принялся за еду, Хоук пошевелилась в кресле: ноги затекли, но она не хотела вскакивать с места и беспокоить удобно устроившего пса.
– Что об этом говорят на юге? Уверена, вас бы не прислали сюда просто так, – Мариан изогнула бровь. – Все-таки ж Священное воинство подняли, нынче все агенты наперечет.

Отредактировано Мариан Хоук (2018-01-18 14:45:20)

+2

3

Каронеля, когда грифон в нескольких футах от земли резко расправил крылья, тормозя полет, тряхнуло в седле так, что клацнули зубы. Не знай он своеобразного чувства юмора своего зверя, мог откусить себе язык, а так лишь пыль на зубах хрустнула. Сложив крылья, Ланий тут же начал тереть лапой клюв и чихать, пытаясь избавиться от мелкой каменной крошки, застрявшей в перьях; форма самого Стража из сине-серой превратилась в бурую, но у него хотя бы была возможность замотать лицо шарфом.
Буря началась неожиданно, Каронель, за годы жизни в Андерфелсе научившийся их предсказывать, в этот раз не почувствовал опасности, и это здорово нервировало. Эльфа не отпускала какая-то неправильность происходящего, да еще эта странная мелодия, столь похожая и одновременно непохожая на Зов… Он точно знал, что его время еще не пришло, но нутро все-равно неприятно холодило.
С тех пор, как пошли разговоры про закрывающего бреши колдуна, Стражи постоянно патрулировали местность в попытках отследить чужака, однако тот оказался на удивление скромен и не торопился являть себя обществу. Сейчас было уже невозможно разобраться, кто на самом деле встречал колдуна, а кто выдумал встречу, да в нее же сам поверил, с каждым разом “вспоминая” все больше подробностей. Андерцы в этом вопросе идти навстречу Серым не хотели, несмотря на столетия взаимного уважения, беспокоясь, что те сочтут закрывающего бреши опасным. Нельзя сказать, что необоснованно.
Каронель был в очередном поисковом дозоре, когда его настигла буря, но, к счастью, он хорошо знал эти места, да и его самого гарнизон этой крепости знал в по имени, так что прибытие всадника верхом на звере, еще несколько лет назад считавшимся мифическим, никого не удивило. Молодой дозорный на стене, придерживая морион, подбежал к прибывшему и молча, чтобы не наглотаться пыли, поманил за собой.
- Здравствуй, Страж, - поприветствовал воин старого знакомца, как только они укрылись в крепости. - С новостями прибыл?
- Нет, Андрас, - покачал головой Каронель, разматывая накрученный вокруг головы шарф, - буря застала в дороге. Приютите до утра?
Ланий, следуя за всадником, тихонько выражал свое недовольство узкими переходами и толщей камня, отделявшего его от небесного простора, то и дело прихватывая эльфа клювом за локоть, но тот только отмахивался.
- А то! И тебя, и красавца твоего. Идем-ка.
Грифона пристроили в тренировочном зале. Пока Каронель его расседлывал и стряхивал все тем же шарфом пыль со шкуры и крыльев, служка притащил ведро воды. Ланий с упоением окунул в бадью морду по самые уши, устало поводя боками. Убедившись, что грифон устроен неплохо, последовал за дозорным в жилые помещения. Он бы с удовольствием упал в каком-нибудь углу хотя бы на свой плащ, и проспал несколько часов, но знал - ничего из этого не выйдет. Из-за свербившего в голову Зова, то стихавшего, то становящегося только назойливее, он не спал нормально уже около месяца. Страж осунулся, под глазами залегли тени, но голубые глаза на смуглом лице блестели ярче прежнего. Правда лихорадочности в том было больше, чем злости на странности, которых в последнее время стало больше, чем позволяли всякие приличия.
- У нас нынче, не поверишь, людно, как на площади в базарный день. Сначала из торговой гильдии нагрянули. Мы их пускать не хотели, так они такой хай подняли… к нажьей теще этих коротышек, сколько еще нашей крови пить будут? Пришлось пустить, а то как бы сборы не взвинтили, и так белый мрамор по цене гранита берут. А год неурожайный, сам знаешь… Ну да и хер бы с ними. Потом ферелденка какая-то явилась в странном доспехе, ну а после нее уже агент Инквизиции. А у бабы, представь,  мабари, а звать Шустриком. Ну какой человек в своем уме назовет боевого пса Шустриком?
Каронель слушал словоохотливого дозорного в полуха, мечтая только о том, чтобы наконец умыться и прикрыть воспаленные глаза хотя бы на часок, но встрепенулся, услышав кличку пса.
- Постой. Шустрик, говоришь? - одну такую ненормальную он знал. -  Отведи меня к ней, Андрас.
Стражник удивленно взглянул на Серого, но вопросов задавать не стал, только пожал плечами и свернул налево.
- Вон та дверь, теперь уж сам найдешь. А мне пора обратно на стену. Бывай, Каронель.
- Бывай, Андрас.
Стучаться не стал, толкнув потемневшую от времени дверь. Женщину он узнал сразу, не обманувшись в своих догадках, лицо агента было незнакомым, но в этом не было ничего удивительного - теперь он редко общался с гонцами.
- Монна Хоук, рад видеть вас в здравии, - эльф кивнул Защитнице, агенту, подтянул ногой свободный стул и с удовольствием на него опустился, давая телу отдых; взъерошил длинные волосы, вытряхивая застрявшие крупинки красной пыли. - Не знаю, помните ли вы меня, но мы встречались. Мое имя Каронель, я присутствовал при вашей встрече с Первым Стражем. Могу я поинтересоваться, что вас привело в нашу дыру?

Отредактировано Каронель (2018-02-03 23:43:42)

+2

4

[indent]Агент, встретивший еще войну с Корифеем, а не присоединившийся позже, как некоторые обалдуи - от нечего делать, был человеком простым. Кто знает, когда еще придется сытно поесть и похлёбка, пускай даже она не смахивала на стряпню поваров скайхолда... сойдет. Но монна Хоук желала ответа - зря ли прибыл сюда посланец аж от Морозных гор.
[indent]- Так ведь эльфы куда-то подевались по всему миру. Или почти подевались. мало их осталось, поуходили куда-то. Говорят, в Арлатанский лес, там, за Антивой, другие горят - в море и за него ушли, куда-то, куда и кунари на кораблях не ходили, но закавыка-то в чём, монна. Серые Стражи, пусть их леди Инквизитор и к ноге... кхэ-кхэ, орлейских прибрала, а всё равно - ни вестей, ни привета с Андерфелс давно не знают. Что здесь происходит - один демон знает. А, вот как оно - бури, кровища и пыль, завеса дрожит, повезло, что такой дыромахи в небе, как ту, что над Храмом Праха латали, нет, но место-то недоброе... Андерфелс этот - морами битое, сколько тут костей под песком и камнями? Вот и послали меня посмотреть, что и как, да письма от Верховной передать. Андерцы ведь... раньше, в Создателя верили истово, а в последнее время их и по церквам не найти толком, чай заметили уже, монна? - Крякнув, мужчина вернулся к еде, как раз распахнулась дверь комнаты и на пороге оказался Серый Страж.
[indent]Агент воззрился на него с интересом, но пока встревать в разговор не стал.
[indent]Услышанное от приоткрытой двери - все усиливающийся шум, говорил о том, что буря шла прямо к городу.
[indent]- Ох, не повезет сегодня тем, кто разбил огороды во дворах. - Проворчав, мужчина макнул лепешку в похлебку и вернулся к еде, делая вид, что совершенно не слушает разговор Хоук, коль его не попросили пока выйти.

+2

5

Все, что рассказывал агент Инквизиции, было подтверждением опасений Хоук.
Она знала, почему эльфы так рвутся с насиженных мест – да и едва ли эти насиженные места были чем-то, за что стоило держаться их угнетенному капризными хозяевами народцу. Еще когда Мариан гостила у Варрика на исходе прошлого года, Мерриль принесла им тревожные вести: голоса, которые она слышала по ночам, больше не принадлежали демонам. Кто-то чужой звал ее, и звал весьма настойчиво: не хвати в свое время у Хоук смелости отрезвить Маргаритку и убедить ее отринуть прошлое и заветы вон-тех-самых великих предков, тянущих ее ко дну, как повязанный на шее тяжеловесный камень, Мерриль бы присоединилась к этой бесчисленной армии эльфийских беглецов.
А сколько в Тедасе эльфов, у которых нет своей Хоук, что могла бы вправить им мозги. Сколько эльфов, которые просто устали прислуживать всяким знатнюкам за жалкие гроши.
Очень много, одним словом.
Такой армией, собери ее кто-нибудь в одном месте, можно сокрушить пару-тройку королевств и не подавиться.

– Да уж заметила, – невесело добавила Хоук, кивнув и оставив мужчину спокойно предаваться разнузданному гастрономическому удовольствию. Наклонившись и ласково потрепав Шустрика меж ушей, она заметила, что пес почавкал едой лишь для вида – удивительное отсутствие аппетита для псины, способной сожрать целый окорок, конфискованный в ходе операции по борьбе с контрабандой.
Казалось бы, ничто не предвещало беды, сиди себе и послушивай, с каким упоением вычищает тарелку еды агент, как дверь решительно отворилась. Облегченно вздохнув, Хоук засобиралась уже подняться с места, искренне ожидая, что их побеспокоили только для того, чтобы сообщить, что буря улеглась и можно выдвигаться, но не тут-то было.
В дверях стоял дичайшего вида эльф. Да-да, дичайшего: вид у него был такой, будто он только что побывал в эпицентре бури, умер, воскрес и теперь стоял на пороге как неприкаянный дух. Взгляд у него, впрочем, был блескучий и осмысленный, так что Мариан повременила с громким заявлением в духе «святая Пророчица, вот тебе и одержимый эльф из таинственной армии не менее таинственного эльфийского божка».

– Здрасьте, – удивленно отозвалась Хоук прежде, чем незнакомец наинаглейшим образом оккупировал стул и вклинился в их с агентом идиллистическое безмолвие.
А потом дикий пыльный эльф заговорил. Весьма складно и адекватно, как самый настоящий ученый муж.
«А чего я ждала, собственно. Что он зарычит? – пристыдила себя Мариан. – Совсем каким-то параноиком становлюсь, ужас какой».
Хоук нахмурилась, рассматривая эльфа внимательнее. Нет, она часто слышала, что ее видели где-то, но чаще всего это узнавание обличалось в форму уничижительных обвинений («Ах, это ты убила моего брата Мекеля!», «Я тебя знаю, зараза, это ты докапывалась до нашего целителя!», «Создатель, эта женщина разрушила Киркволл!»). А здесь – что-то такое новенькое.
– Дайте подумать, – потерев подбородок, Хоук прищурила голубые глаза. – Эта та самая встреча, когда Первый Страж отказался выпить со мной бренди? Это было просто оскорбительно, вовек бы мне не вспоминать этого унижения.
Мариан шутила, но в каждой ее шутке была доля правды.
– Но, честно, нет, я вас не помню, – добавила она куда более миролюбиво. – Видите ли, я всегда нервничаю, когда оказываюсь в компании Стражей, и стараюсь на них не пялиться. Мне все кажется, что эти серьезные ребята решат применить ко мне Право Призыва, если я сделаю что-то не то, – Хоук посмеялась, кивнув.
«Только попробуй применить ко мне Право Призыва. Вот попробуй. Я на тебя пса спущу. Хотя нет, прежде тебя убьет Карвер, ибо присутствие меня в Ордене он не переживет».
– Рада знакомству, да. А я здесь из-за брата. Он давно не пишет писем, а все мои попытки связаться с Вейсхауптом обычно заканчивались… ну, в общем-то, ничем. А потом мои хорошие друзья из Инквизиции, – Мариан кивком лохматой головы указала на агента, – поведали о том, что до Стражей Андерфелса нынче никак не достучаться, поэтому я решила прийти сама, на своих двоих.
Шустрик, подняв голову, обиженно гавкнул.
– Хорошо, на своих двоих и еще на четверых моего верного друга. Иными словами, – Мариан устало почесала в затылке, – я обеспокоена. Как и многие на юге. Скажите, Каронель, все ли спокойно в Ордене? Да и вообще, как вас занесло сюда в такую… – Хоук странно прожестикулировала, как будто хотела выразиться красноречивее, но вынуждена была ограничиться скромным: – … непогоду?
«Ух, хоть бы помянул за Колдуна. Потому что одно дело – наговоры суеверного простонародья, и совсем другое – когда слухам верят Стражи».

+2

6

[indent]Повезло бы агенту, если бы пропыленный эльф, в этой серо-красной пыли казавшийся тем еще исчадием, поведал бы всё, что творится. Повезло бы, но с коридора крикнули: "Тревога! Пожар!" и эльф сорвался первым.
[indent]Мужик, в прочем, спешно запихнув за щеку последнюю краюху хлеба, тоже вскочил.
[indent]- Фифьки Афдрафте! - Глотнул хлеб. - По такому ветру кто-то совсем идиот, если держал огонь открытым! Монна, вы же маг, выручайте - я-то так, за ведрами сейчас побегу. - И мужик ухватил свой шаперон, заткнув за пояс, и побежал из помещения.

[indent]А горела не караулка - горел квартал нищенского предместья. И черный дым быстро валил на башни и в город, а с каждым порывом пылевой бури, доходящей до стен Хоссберга, норовя вот-вот свалиться на него со всей сил, пламя раздувалось всё сильнее. И казалось, что это песок горит.
[indent]Кричали и бежали прочь, под защиту каменных стен, бедняки.
[indent]Создатель опять зло шутил над верующим в него народом Андерфелса.

+2

7

Так уж повелось, что ни одно путешествие Хоук не обходилось без локальных катастроф. Там, где иные путники могли встретить разве что шайку безобидных разбойников, упитых вусмерть, а оттого – крайне неэффективных в избранной ими профессии, Мариан могла напороться на волков, храмовников или магов – причем именно в таком порядке. И это еще хорошо, если не в один день.
Поэтому, когда кто-то в коридоре закричал «пожар!», Хоук не дрогнула. Даже не обратила внимания на Шустрика, оживленно поднявшего голову. Только удивилась, не услышав вслед за «пожаром!» перечисления длиннющего списка других несчастий. Ну не может быть, что случился только пожар, это слишком просто. Обязательно должны иметь место быть еще и наводнение, нападение роя саранчи, в идеале – взрыв и ополоумевшие храмовники.
«Это оно хорошо, что за ведрами, - весело и вместе с тем настороженно подумала Мариан, поднимаясь с места. - Да только сдается мне, что двух ведер будет мало. Тут резервуар нужен. Такой большой и помпезный».
Резервуаров в Андерфелсе быть не могло, потому что время и средства на введение ремесленных чудес сельскохозяйственной промышленности имели только орлесианцы. А в Андерфелсе не росла даже брюква, на кой им резервуары?
- А доесть-то Шустрику можно? – провожая взглядом спины ускакавших прочь эльфа и агента, спросила Хоук. Ей не ответили.
Вид у нее сделался даже не то, что решительный – мрачный, скорее.
- Ладно, дружище, пойдем, - обреченно кивнула Мариан, хватая пристроенный в углу комнатушки посох и спешно застегивая поверх брони плащ с меховым воротом.
Спешно спускаясь, Хоук даже успевала замечать бегущих мимо нее Стражей. И все до одного – с ведрами наперевес.

Удивительно как быстро локальная катастрофа может перерасти в самый что ни на есть приличный бардак городского масштаба.
Не успела Мариан спуститься вниз, как ее нагнал тот самый Страж, у которого она давеча экспроприировала книгу для чтения на досуге. Он очень быстро, перемежая слова отборной руганью, - зараза, падла, титьки Андрасте, грифонье дерьмо! – объяснил, что дело, конечно, плохо, но только не в крепости, а в паре кварталов от нее же: там, где раскинулись бедняцкие трущобы и ремесленные цехи.
Ветер крепчал: буря разыгралась так, что у Хоук заложило уши. Страшно было представить, что испытывал сейчас Шустрик, прижимающий морду к земле всякий раз, когда порыв ветра грозился сбить его, мабари с более чем десятилетним стажем в преодолении трудностей, с лап.
В какой-то момент в Мариан взыграло нехорошее эгоистичное желание подбочениться и сказать Стражу, что местные катастрофы это, в общем-то, их сугубо личное дело, а вмешивать сюда всяких Защитниц, уже повидавших на своем веку предостаточно людских драм и трагедий – моветон. Причем проделать все это хотелось, опасно потрясая набалдашником посоха у лица все того же Стража.
Но сдержалась. Потому что никогда не была эгоисткой и понимала - как раз-таки помощи от нее и ждут. Да и до Вейсхаупта иначе никак не добраться: Хоук понимала, что без проводника из Ордена заплутает в горах, как в прошлый раз.
А еще потому, что совсем не ожидала увидеть среди людей, собравшихся во внутреннем дворе, столько пострадавших, успевших добраться до крепости.
Ветер все нес с собой пыль и горящий песок.

Мариан горячо и неистово проклинала того идиота, что посоветовал ей и еще нескольким добровольцам, вооруженным – подумать только! – ведрами, добираться до горящего квартала на телеге, запряженной прыткой лошадкой. Хотя бы потому, что лошадка ни разу, ну вот нихрена не могла быть прыткой в такую-то бурю и воз свой тащила через усилие.
Когда спасатели-добровольцы отказались бросать ведра, Мариан выругалась, соскочила с телеги, свистнула псу и, опираясь на посох, как на походную трость, пошла пешком, ориентируясь на звук и крики горожан, бегущих прочь от огня.
- Да бросьте вы к херам собачьим свои ведра! – крикнула Хоук, не очень уверенная в том, что смогла перекричать ветер и донести свою несомненно здравую мысль до водоносцев. – Хватайте людей, сажайте их в повозку и везите в крепость!
- Монна! Монна, прошу вас! – взмолилась какая-то перепачканная сажей женщина, повиснув у нее на плече – Хоук едва успела подхватить ее и поставить на ноги. – Мой мальчик! Он… Он там!..
Стиснутая в кольце горящих домов маленькая лачуга, которая и являлась тем самым «там», выглядела так, будто готова была вот-вот рухнуть.
Чисто по-человечески, – а человеком, которому свойственны и страх, и лень, и нежелание решать чьи-то проблемы, Мариан была и оставалась – Хоук боялась лезть в огонь, потому что ясно понимала: лачуга рухнет именно тогда, когда она туда полезет. С ней не бывает иначе. Закон подлости во всей своей сучьей красе.
- Успокойтесь. Полезайте в телегу. Вашего мальчишку, - вместо этого твердо и уверенно сказала Хоук, крепко сжав плечи хрупкой, перепуганной женщины, глядящей на нее своими большими зареванными глазами, - я сейчас схожу и приведу, ладно?
«Научиться бы уже говорить нет».

+3

8

Стражи пришли за ним вечером минувшего дня, когда хмурое небо над Хоссбергом начало стремительно взметаться красным крошевом.

Здесь Андерс не хотел задерживаться надолго — повсюду целенаправленно сновали косо зыркающие патрули, и в воздухе сочилась неясная тревога; когда-то они со Справедливостью разделили одну интуицию на двоих, и сейчас ему настойчиво чудилось дурное.
С тех пор, как от него отвернулся последний бежавший из Киркволла маг, он не позволял себе ослаблять бдительность.

У его пути уже давно не осталось ориентиров — их нельзя было проложить там, где была вечная напряженность, готовность сорваться с места при малейшем намеке на опасность; за прошедшие восемь лет Андерс занимался тем, что умел лучше всего — лечил за кров и еду, слушал и подмечал детали, смотрел в оба. Чего-то ждал и что-то искал, но уже давно забыл, что именно.
Добрая женщина с лицом круглым и непривычно румяным для этих краев, приютившая скитальца на этот раз, рассказывала ему байки про здешние суровые земли и с придыханием отзывалась о таинственном колдуне, одним мизинцем починившем разверзнувшиеся небеса, говорила о грядущей буре и советовала не отправляться в дальний путь. Андерс понимал, что пробыл здесь непозволительно долго, стараясь не подходить к Стражам на близкое расстояние; но до этого он держал слишком длинный путь, потом — вынужденно скрывался от пристального внимания, замерз и был голоден, почти не спал — и после тарелки горячей похлебки едва справлялся со стремительно тяжелеющими веками, клевал носом под монотонное звучание чужого негромкого голоса.
Он подумал, что может хоть раз снять мораторий на отдых в условиях риска.
И сквозь вязкое наваждение дремоты заметил — пустое, в последнее время ему категорически не везет.

На самом деле, Стражи действительно искали не его — пытались выкурить своего загадочного чародея, пожелавшего остаться анонимным, а встретили дезертира и подрывника; судьбоносная встреча, очевидно, произошла с доноса на подозрительных личностей от кого-то из соседей. Губа у бедной женщины дрожала мелко-мелко, когда явившиеся к ней в дом Стражи напряженно вытянулись, почуяв своего, и один из них вдруг нахмурился, сложил одно с другим и позволил себе зловещую догадку.
Андерс не помнил этого человека. Андерсу казалось, что за восемь лет он стал еще меньше похож на себя прежнего — но когда его обвинили в уклонении от долга Стража и прочих прегрешениях по пути, он понял, что на этот раз опередить своих преследователей ему не удалось.

Сопротивляться он не стал. Та часть его сознания, что была занята Справедливостью, нашептывала настойчиво и яростно — не подчиняйся этому возмутительному требованию, дай им отпор, однажды мы уже совершали подобное, ты ведь помнишь, ты ведь не смог бы этого забыть, но мысленно Андерс ответил коротко и ясно — нет. В городе действительно много патрулей, способных при необходимости вступить в ожесточенную схватку. Когда-то он отчаянно и страшно желал собственной смерти, но сейчас идея умышленно напороться на чей-нибудь меч не вызывала прежнего энтузиазма.
Наверное, он всегда понимал, что не сможет убегать вечно.
Наверное, он на самом деле слишком устал.

Вот только повязавшие его Стражи словно оказались совсем не рады такой находке. Андерс слушал их препирательства молча, с усталой иронией думая — отчего-то все всегда намного проще, чем кажется. Он столько раз представлял себе революцию как сплоченные ряды магов, с воодушевлением рвущиеся сражаться за свою свободу, а получил совсем иное; и вот теперь снова… и это все? Создатель не придумал ничего лучше, кроме как отдать главного преступника Тедаса в руки Стражей? Эти куда практичнее и лишены пафоса ложных судей, скорее просто вышвырнут прямиком на Глубинные Тропы в назидание потомкам, чтобы не вздумали принимать опрометчивых решений.
Помнится, после экспедиции они с Варриком собирались окунуть Бартранда в золотой расплав.
Это было... ну, хотя бы забавно.

Ночью ему сообщили: когда буря уляжется, он будет отправлен в Вейсхаупт для суда. Теперь Андерсу не спалось — подтянув колени под подбородок, он прислонился спиной к холодной стене, зябко передернул плечами и больше не смыкал глаз. Стражи в отдалении переговаривались о злободневном — о визитерах из далеких краев, о разыгравшейся непогоде, о том, кого им удалось привести под своды крепости без всякого протеста, и что совсем иначе они его себе его представляли. Тревога так и не исчезла, но все вокруг было неуместно замершим и ленивым,  оттого и потому — совершенно бессмысленным.
Время, казалось, не движется никуда.
Но через несколько часов вдруг поднялся гул суматохи, послышались размашистые шаги. Какой-то человек, рослый и крепкий, не прошел мимо, без колебания завозился с ключами.
— Эй, ты, — заговорил он скрипуче и хрипло, едва справляясь со сбившимся дыханием. — Пойдешь с нами. Там пожар. Будешь полезным — тебе зачтется.
— И никакого подвоха? — вежливо поинтересовался Андерс из темноты, но Страж только негодующе фыркнул и гаркнул во всю полноту легких:
— Шевелись, мать твою, пока я не передумал!

И шевелиться действительно пришлось. Полыхало знатно — алчущее зарево жадно слизывало очертания домов, и люди бежали оттуда прочь, напуганные и разбитые; где-то там, где он нашел кров и короткий отдых, теперь были только трепещущие всполохи рыжего с прожилками расползающейся черноты.

Он бегло осмотрел тех, кто был вокруг, прошел вперед — надеясь найти хоть немного ясности. Куда же делся их всемогущий Спаситель сейчас, почему не отвел беду своей дланью дарующей, или как они там это называют? Из телеги, только что прибывшей с еще одним подкреплением, выскакивали только очередные Стражи с ведрами наперевес — и никакого волшебства.

И вдруг Андерс остановился на месте.

Хоук.

Та же волевая осанка и тот же небрежный росчерк каддиса поперек переносицы, сосредоточенный и ясный взгляд вперед, знакомый говор — в надсадном свисте ветра он ловил только смазанные обрывки фраз, но слышал знакомые интонации, мысленно заканчивал слова ее голосом и манерой, отчего-то не сомневался, что она ругается — так, как умела ругаться только Хоук. На самом деле, это неважно: он узнал бы ее даже в полумраке по покатому развороту плеча.

Все, что казалось забытым, снова приобрело форму и суть.

Но Андерс с какой-то отрешенной ясностью вдруг подумал — нет, это невозможно. Нет, нет. То, что его так глупо, так банально поймали Стражи после восьми лет бегства от всеобщего представления правосудия — пусть, но чтобы просто столкнуться с Хоук посреди горящего города, к счастью — на этот раз уже совсем не по его вине…

Потребовалось несколько лет, чтобы перестать видеть ее везде. Он ведь действительно ждал, что она осознает преступность своего попустительства, вернется, чтобы на сей раз сделать все правильно — Хоук чудилась ему в каждой тени; но Андерс не боялся ее запоздалой карающей ярости, которую столько раз представлял себе сам и, как оказалось, обманулся в своих ожиданиях. Он просто не знал, что должен будет ей сказать. Как найдет точные слова, чтобы объяснить то, что считал правильным и в чем видел единственный выход. Нужно ли вообще объяснять, когда все уже совершилось, когда он сделал свой выбор и претворил решение в жизнь, сделав невозможным их дальнейшее «мы».
И только сейчас понял, что тогда не был уверен, от кого (чего) именно бежал.
…Создатель, как же давно все это было.

Его кто-то толкнул — Андерс устоял на ногах и рывком вернулся в настоящее, вдохнул черный дым и копоть, резко тряхнул головой. Кажется, на Хоук, не смотревшую в его сторону во всеобщей суматохе, он пялился с открытым ртом, потому что на зубах теперь надсадно хрустело крупитчатым. Помогая людям забираться в телегу, он оглядывался, то ли надеясь, то ли боясь, что она исчезнет.

Хоук наверняка намеревалась поступить по обыкновению — влезть в самое пекло, и ему вдруг стало совершенно ясно, что она по-настоящему материальна здесь и сейчас.
Глядя на ее решительность, Андерс едва улыбнулся — посреди разрухи и хаоса, наверное, совершенно по-идиотски.
И упорно не обращал внимания, как болезненно дергает что-то внутри на счет каждого вдоха.
Он ведь так и не спросил, зачем она сохранила ему жизнь. Он, на самом деле, слишком многое не спросил.

Но сейчас было не время и не место.

По дрожащему ожиданию в глазах женщины, с которой только что говорила Хоук, он собрал из ощущений и предчувствий недостающие слова.
Лачуга, на которую нацелилась та, которая никогда не могла пройти мимо чужой беды, на самом деле выглядела преотвратно.
Если что, не доехать до суда в Вейсхаупте не так уж и страшно. Подумаешь.

— Хоук, стой! Не ходи туда, — до Мариан было всего несколько шагов против ветра, хотя казалось — не меньше сотни тысяч. — Не ходи. Я сам.
Назвать ее по имени вслух он не смог. Только стремительно прошел мимо, не оборачиваясь, закрываясь рукавом от летящего в лицо песка вперемешку с пеплом. Он не задумывался ни о чем, просто чувствовал: если встретится с ней взглядом сейчас — все будет плохо и все полетит к архидемонам в бездну.
Не удивился бы, брось она ему в спину какой-нибудь острый кусок льда.

+2

9

Был период в ее жизни, когда Хоук разучилась бороться со сном.
Сны даровали покой уставшим векам и изнеможенным долгой дорогой ногам, и баюкали так же ласково, как умела это делать только покойная мать. «Если твоя проблема неразрешима, не ломай над ней голову и не горюй, а поди поспи, – еще любил говорить отец. – Проблема, конечно, никуда не денется, но хоть выспишься всласть, в жизни отступника это многого стоит».
Он был прав, в общем-то. Когда Киркволл вспыхнул и потух, засыпанный пеплом, – совсем как фитилек свечи, окунутой в воск – Хоук все чаще хотелось спать. «Создатель, – всякий раз думала она тогда, укладываясь в спальном мешке. – Пусть мне приснятся не сыр и не щенята мабари, а дом.
То время, когда все было спокойно и хорошо.
До того, как Андерс порушил все то, что я выстраивала для него же своими руками».

И сны приходили: слишком живые и яркие, они рассказывали давно забытые истории из ее детства и молодости. Хоук видела всю свою семью за щедро накрытым столом так же ясно, как будто это случилось вчера, и не было ни обрезанных кос, ни побегов из Лотеринга, ни года кабальных работ, когда плуг и вилы остались лишь бледным наследием рукам, теперь державшим новый боевой посох. Видела она и своих спутников, слышала их голоса, мимикрируемые демонами Тени столь живо и искусно, что в пьяный лепет споенной Изабелой Мерриль поверил бы и самый придирчивый из руководителей Орлесианского театра, а рассказы Варрика, засевшего в своем авторитетном кресле, довольно убедительно повторяли длинный эпос Хоуковых приключений.

Но никого демонам не удавалось изобразить лучше, чем Андерса.
Это, пожалуй, потому, что Мариан уж слишком бережно хранила его образ, крепко заперев сердце от прочих посягательств после того, как в него исподтишка вонзили нож.
В ее снах у Андерса были все те же замечательные руки: тонкие чуткие пальцы, ни разу не познавшие дрожи, ибо жесты целителя – это отточенный годами практики ритуал, который он освежает в памяти каждый день, а уж на недостаток пациентов Андерс никогда не жаловался, скорее, наоборот; были все те же теплые, как первый цвет осени, глаза, в уголках которых прорезалась паутинка морщин всякий раз, когда он улыбался – так заразительно в те редкие моменты, если Хоук удавалось удачно над ним пошутить; был все тот же голос и те же вдохновенные речи, иной раз в своей экспрессии граничащие с проповедью фанатика – по пробуждению эхо его слов еще долго стояло у нее в ушах.

Иногда она жалела, что не может поддаться: в конце концов, демоны были убедительны и обещали всяческие блага, честно требуя взамен душу и тело, подумаешь. И, опять же, в конце концов, тогда, в первый год после восстания, ее разум, расколотый горем, но прочно скрывший эту трещину за смехом и шутками, был как никогда уязвим – лакомый кусочек для всякого сластолюбивого проходимца из-за Завесы.
А порой жалела, что не может просто не просыпаться – как те самые древние эльфы из рассказов Мерриль.
Пожалела и теперь.

То, с каким ошалевшим видом Хоук проводила взглядом человека, предотвратившего ее попытку славно убиться в огне пожара, с головой выдало в ней узнавание. Чудовищное узнавание, которое крепенько ударило ее под дых, выбив весь накопленный воздух.
Она не поверила – просто у нее уже был такой сон. Сон, где она случайно наткнулась на Андерса в какой-то пропащей, сгоревшей дотла деревне, а он кричал ей, что не хотел всего этого. Во сне она избила его до полусмерти – колотила даже после того, как медовые глаза заполыхали синим.

Андерс.

Когда бедная женщина, воззрившаяся на Хоук в непонимании, аккуратно тронула ее за локоть, Мариан моргнула и сильно-пресильно ущипнула себя за предплечье.

Андерс все еще был и прахом развеиваться не желал.

Ты, – исчерпывающе выдохнула Хоук, ощущая, как в груди вместо вязкой липкой растерянности поднимается другое чувство. – Мудила.

Гнев.

Сокрушительная по своей силе ярость, затопившая в ней все, даже желание учинять добро и спасать обездоленных; кровавое половодье в легких, казалось, мешало дышать.

– А ну стой, падла! – опомнившись, прорычала Хоук с тем же бешенством, с каким кидаются преданные жены на неверных мужей. – Стой, песий ты сын, я кому сказала!
Не нарисовался еще на свете мужик, тем более – маг, который будет указывать ей, что делать.
Только Мариан была бы очень хороша в роли гневливой ферелденской женушки, но чьей-то женушкой она не была – и прекрасно знала, кто в этом виноват. Нет, она была Защитницей, грозной в гневе, ибо этот гнев, будучи явлением таким же редким, как братания магов и храмовников, копился внутри до поры до времени – и выплескивался весь разом.
Создатель убереги того, кто попадется под горячую руку.
В последний раз под горячую руку попалась Мередит и ее стремные ожившие статуи.
В этот раз…

Она и впрямь запустила в него – только не осколком льда, а собственными цепкими пальцами, которыми сгребла за ворот мантии (перья, эти вездесущие перья мерещились ей всюду). Развернув его к себе, Хоук задержала дыхание, до последнего надеясь, что ей привиделось и неуправляемой вспышки насилия и жестокой расправы над прошлым все-таки не случится.

Но это был Андерс. До того… прежний, будто бы никогда не пытался прятаться: Мариан узнала в нем все, кроме складки меж бровей - раньше та была не такой глубокой.
Еще бы глаза у нее не слезились от ветра и пыли.
Еще бы в горле не першило от дыма.

– «Я сам»? «Я сам»?! Ах ты ж блядский самостоятельный ублюдок, храни тебя Создатель! – ядовито прошипела Хоук, не найдя для своей ярости другого выхода, кроме как через отборную ругань – сквернословие всегда успокаивало ее в моменты тревоги, но едва ли помогало сейчас. Хватка пальцев Мариан на его плечах как-то опасно усилилась – вот-вот совершит опрометчивую гнусность. – Вот, значит, где ты прятался?!
Она перекрикивала бурю, но была уверена – Андерс бы понял ее, даже если бы она говорила шепотом.
Потому что глаза – ужасно, ужасно слезящиеся из-за злого ветра – говорили лучше слов.

Мариан раскрыла было рот, чтобы сказать – нет, высказать – что-то еще, но передумала, потому что и восьми лет было бы недостаточно, чтобы хоть оплеухами, хоть сквернословием воздать Андерсу по заслугам. Под негодованием томилось еще одно, какое-то другое чувство, робко дающее о себе знать щемящей болью в груди, но Хоук не придала ему значения. Пока. Не сейчас.
И уж точно она не даст этому горе-жертвеннику подохнуть прежде, чем он посмотрит ей в глаза.
– Со мной пойдешь, – покосившись на покосившийся дом (Создатель, до чего ужасная игра слов), Мариан недобро сощурила глаза, но хватку на плечах все-таки ослабила – тяжелая сила горела в ладонях, требуя выхода, но она обещала себе справиться с этим потом: пару раз побьет какое-нибудь чучело посохом, сразу попустит.

Дом как будто бы заглотила огромная пасть огненного чудовища, держалась постройка только чудом: вот рухнул маленький предбанник, взорвавшись снопом искр.
Не оглядываясь на Андерса, Хоук побежала, потому что уже видела такие катастрофы в трущобах и знала – времени очень мало.
– Барьер. Наколдуй барьер! – по привычке скомандовала Мариан, перед тем как вышибать посохом хлипенькую дверь, вылизанную огнем. Прежде это было совершенно обычным делом: она бежала вперед, размахивая посохом и проливая пламя на всех, кто подбирался к Андерсу ближе, чем на арбалетный выстрел, а он поддерживал издалека и врачевал ее раны после.
Прежде.
Лет назад этак семь или восемь.

Хоук прорвалась внутрь – и лицо ее обожгло дымом; ощущение складывалось такое, что она головой сунулась в плавильную печь или прошла близехонько от разливов лавы на Глубинных тропах. Расчищая себе – и Андерсу, подумать только – путь посохом и попутно подмораживая пламя там, где требовалось перешагнуть через тлеющие балки, готовые рассыпаться в прах, Мариан старалась думать только о том, что сейчас ей просто нужно спасти мальчика, не убив никого в процессе. И не покалечив. Тяжелые увечья следовало оставить на потом, ибо Хоук была умной женщиной и умела расставлять приоритеты.
И тут среди оглушительного треска она едва-едва расслышала, как кто-то плачет и зовет к матери.

– Мам, я не хотел! Мама! Мне страшно!
– Эй, а ну держись! – сурово скомандовала Мариан, быстрее, чем прежде, прорываясь сквозь пламя и совсем не замечая, как порой непозволительно близко проходит рядом с полыхающими стенами комнатушек, готовых вот-вот сомкнуться вокруг нее огненным кольцом. – Малец, ты только ори погромче, чтобы мы могли тебя найти!
Мальчик заревел.
Прямо перед Хоук, в опасной близости от носа и челки, рухнула потолочная балка.

+2

10

Руки у Хоук были словно отмечены нечеловеческой силой — пальцы до того крепко впились ему в плечи, что Андерс поморщился бы от боли, будь ему сейчас хоть какое-то дело до своих ощущений. Он надеялся — вынужденно и устало, — что она не бросится следом и не станет рисковать своей жизнью из упрямства и гнева, но разве стала бы Хоук внимать хоть каким-то из его призывов теперь?

Стоя лицом к лицу с Защитницей Киркволла — все тот же старый титул, когда-то полученный ею по праву; спустя три года он приговорит себя вместе с этим городом и не оставит ему шансов на искупление, — Андерс вдруг осознал, что слушает голос, а не слова. Что слова просто остаются где-то на самых задворках сознания, а голос находится внутри. И в голосе этом было столько невыносимо-честного, столько прорвавшейся сквозь ярость горечи, что он заглушал собой бурю, и все так же трудно было на нее смотреть.
Просто раньше он никогда не видел Мариан такой. Наверное, восемь лет назад она могла сказать бы то же самое и про него, какая ирония.

Он вспомнил те дни, когда Справедливость из-за уязвимости своего терпения приходил в исступленное бешенство — отчаянно пытаясь удержать контроль над мыслями и действиями, Андерс чувствовал себя обязанным слушать все, что тот говорит, из-за прямой причастности к произошедшему с ними обоими. В Башне Бдения манера разговора духа казалась пафосной и нелепой до тех пор, пока это не стало касаться его самого; в сущности, после их слияния Справедливость редко вещал что-то принципиально новое — но голос его, знакомый и звучный, склонный к нравоучительному занудству, становился вдруг страшным из-за вложенных в него обострившихся чувств.

И потому не было так важно, что кричала наперекор ветру Хоук — из всего, что высказывала она сейчас, не могло быть ничего несправедливого. Андерс хотел ответить хоть что-нибудь, просто чтобы голос перестал быть таким — но что он мог противопоставить ей, когда она имела на это право, много большее, чем кто-либо еще?
Это был один из тех случаев, когда никакие слова не могут быть уместны — подходящих он все равно не знал.   
И потому промолчал, едва наклонив голову и глядя на ее дрожащие ресницы, не ловя беспокойный взгляд. Думал — ведь правда думал, что от своей «опрометчивой гнусности» она все же не удержится, но ошибся. Опять, снова.

Плечо все-таки заныло — с отсрочкой и только тогда, когда Хоук удосужилась его отпустить.

После замолчала и она.

Даже не покалечила, как будто остановилась на полуслове — невысказанное резало слух похлеще свистящего взмаха розог, но дело первостепенной важности больше не терпело промедлений. Андерс был рад, что Мариан позволила ему пойти с ней — насколько вообще можно радоваться хоть чему-то в опасной близости от огня, неутихающей песчаной бури и расплаты за все предшествующие долги. 
Он все равно пошел бы, даже под угрозами обрушить горящий потолок на его голову или почетно забаррикадировать в одной их полыхающих комнат.
Потому что не смог бы иначе.
Потому что, если быть до конца честным, ему давно уже нечего было терять. Так исчезал всякий страх — когда нет никого и ничего, способного повлиять на принятие решений, и даже диссонирующее двоемыслие в разуме стало ему почти подвластно.

А сейчас здесь появилась Хоук — как призрак из времени, когда все было иначе.

Она оказалась первым человеком, заговорившим с ним за долгие годы — с ним, а не с какими-то несуществующим другими в его обличии, для которых Андерс каждый раз был вынужден подбирать новые имена. Стражей он не считал, потому что те, судя по всему, имели о нем достаточно смутное представление. Не знали, что предшествовало знаменитому взрыву Киркволльской Церкви. Не представляли, сколько манифестов было написано до того, сколько крови подпортили рыцарю-командору летучие отряды подполья. Истории, которые он слышал о себе сам, были зачастую несколько... преувеличены.
Странно оно все как-то совпало — уже привычное существование взяло и покатилось по наклонной в один миг. Он мог бы просто уйти из Хоссберга, как делал это обычно, но вместо этого попался в руки сначала Стражам, затем… той, которая все еще многое хотела с него спросить.
Тем более сейчас они с Мариан вляпались в очень, очень плохую затею.
Потому что преотвратная лачуга оказалась еще хуже ожидаемого изнутри.

Окутывая ее барьером — по первому указанию, всегда за ее спиной, даже несмотря на круто разошедшиеся дороги, — Андерсу наконец-то стало понятно, откуда взялась эта противная настойчивая тревога. Вот она вся, обнаженная и трепещущая, жгучее пламя вокруг них и над их головами, горячее и удушливое пекло. Удивительно было, как здание еще не схлопнулось под натиском разошедшейся стихии; воздух был сухим и раскаленным, и Андерс чувствовал, как едко режет дым в глазах, словно может выесть их до самых глазниц, но все равно держал Хоук в поле зрения.

Рухнувшая перед ней балка заставила сердце пропустить удар — хотя оно и так гулко стучало кровью где-то в висках, так невыносимо жарко здесь было. Он оказался рядом за доли секунды и потянул Хоук назад, ругая себя, что не мог одернуть ее раньше, и все-таки заглянул в лицо — пусть даже потом, когда и если они выберутся отсюда живыми, она наотрез откажется верить, что ему не все равно.

— Ты цела? — но его вопрос, кажется, потонул в шуме и трескотне обугливающегося дерева.  Андерс поднял голову — ну конечно, дело дрянь, а разве с ними могло случиться иначе? Пламя решительно подобралось к другим балкам и теперь подтачивало их у основания, крыша начинала проседать, а еще прямая дорога теперь была перегорожена серьезнее прежнего, и что-то оглушительно упало снова, уже в непросматриваемом пространстве впереди.
Звук детского безудержного плача был в том направлении, но идти туда теперь было невозможно — почти форменное самоубийство. 

— Все, туда нельзя, — покачал головой Андерс, бегло выискивая взглядом хоть какую-нибудь черноту проема в стороне. — Лучше обойти.
Проем действительно обнаружился — вот только вместо черноты было ожидаемое рыжее марево и летящий в лицо пепел; кожа, казалось, вот-вот начнет плавиться вместе с костями. Вечно голодное пламя попыталось сожрать рукав его мантии, но Андерс заметил и сбил его прежде, чем оно успело бы нанести существенный вред. Ожоги тоже можно будет подлатать; но времени до того, когда такие полумеры уже не помогут, оставалось все меньше. Он просто продолжал надеяться мысленно, что по такому пути они сумеют выйти на комнату с мальчишкой. Что, как минимум, мальчишка и Хоук потом сумеют выбраться невредимыми.

И решил обойтись без молитв Создателю — судя по всему, отношения после взрыва монументального оплота веры у них были так себе.

Ребенок вдруг стих, а потом закашлялся —  судорожно и сильно, и Андерс понял: в слезах и воплях наглотался дыма.
— Эй, — крикнул он в сторону голоса так, что у самого заложило уши. — Тебе нужно лечь на пол, слышишь? Или хотя бы нагнись!
Кашель, казалось, был уже совсем близко — по правую руку, и до него оставалось всего-то преодолеть стену, разделявшую два помещения между собой.
— Он там, — констатировал Андерс твердо, хотя Мариан наверняка понимала это и без него. Звуки сверху как будто подхлестывали их решимость, напоминали надрывным треском: крыше держаться осталось совсем недолго. 
Сквозная дверь, разумеется, полыхала тоже — красиво не зайти.

+2

11

Хоук не сразу поняла, о чем спрашивает Андерс – и не потому, что внезапно сделалась глухой или худо соображающей из-за страха. Она слышала слова, но не понимала их смысла: то есть цела? После восьми лет? А не охерел ли ты, часом, спрашивать у меня такие вещи?
Ей потребовалась секунда, чтобы сообразить, что речь не об этом и не о ее обидах, врытых глубоко в сердце.
«Не трогай меня, - ей хотелось пригрозить. – Лучше не трогай».
Но она ничего не сказала – только кивнула, напряженно сжав челюсти.

Мариан не боялась огня: для нее огонь всегда был просто силой, дикой, но контролируемой, вплавленной в ее вены вместе с магией – что-то, что неотступно сопровождало ее всю жизнь. Но сейчас она с какой-то пугающей ясностью сознавала, что здесь их ждет только смерть, если они не поторопятся; и Андерс, говорящий такие очевидные вещи, не поднимал настроения.
Она сделала вдох – попыталась – и поняла, что дышать почти нечем: вместо выдоха она только закашлялась, ругнувшись в тесно сжатый кулак.
- Стой тут, - сказала Хоук, когда горло ее смогло исторгать что-то помимо сухого «кгх». – Стой тут и жди, когда я позову.
В конце концов, из них двоих она всегда была той, кто шел вперед первым – такова уж была ее природа.

Она распахнула дверь ударом посоха, грубо и неосторожно, отступая от поднявшегося снопа искр, когда дерево провалилось внутрь – лицо ее обдало жаром и Мариан зажмурилась, защищая глаза: не дай Андрасте лопнут еще и вытекут наружу. Она быстро влетела в горящий дверной проем, чем истончила созданный вокруг нее Андерсом барьер, который держался на честном слове, и почувствовала, что наживую пламя кусается еще сильнее – так себе ощущение.
Мальчик, забившийся в угол и согнувшийся пополам, не плакал, но содрогался от беззвучного кашля – верно, все-таки внял словам Андерса.
Но не это поразило Мариан сильнее всего.
Было что-то странное во всем происходящем, почти сюрреалистичное: мальчик, хоть и страдал от нехватки воздуха и глотал дым каждым всхлипом, был почти нетронут огнем. Он словно сидел в невидимом коконе, надежно защищенный от пламени: еле-еле живой, но целый.
Магия. Может, она впервые дала о себе знать ребенку, устроив его руками пожар? Мариан помнила, в каком ужасе была сама, когда под ее пальцами загорелись простыни, которые она вывешивала сушиться во дворе: хорошо хоть, что рядом был отец, который смог предотвратить катастрофу до того, как местные сбежались на детский визг. 
- Эй, малыш, - прошептала Мариан успокаивающе, подбирая мальчика с пола. – Тш-ш. Все нормально. Все хорошо.
Убедившись, что ребенок крепко обвил ее ногами и руками, Хоук выхватила посох, обескураживающе уверенная в том, что делает. Это был старый отцовский трюк, один из тех, которому он научился не в Круге, а сам, совершенствуя мастерство вместе с дочерями-магессами: он любил шутить, что отсутствие давящих стен Круга вкупе с хорошим питанием вдохновляет на эксперименты. Веселые подзаборные маги, как же.

Огонь, который пожирал дом сейчас, был неуклюже слеплен детскими руками из магии – и это Хоук могла обратить вспять.

В комнате было окно, через которое внутрь врывался ветер и раздувал пламя – замечательный запасной выход, лучше не придумаешь. Мариан открыла себя Тени и нестройные шепотки гневливых голосов заполонили ее голову, но она только отмахнулась от них, как от надоедливой мошкары. Она не собиралась грубо вычерпывать энергию для того, чтобы погасить огонь завываниями снежной бури – честно говоря, Хоук сильно сомневалась, что сможет сплести заклинание, задыхаясь от дыма и держа ребенка на руках.
Вместо этого она собиралась пропустить огонь через себя, в виде первозданной силы возвращая его обратно в Тень.
Вздохнув, она опустила навершие посоха в пламя, пожирающее оконную раму, как будто собиралась зажечь факел; надсадно закашлявшись, – воздуха, воздуха почти не осталось! – зажмурилась и постаралась расслабить свой разум настолько, насколько это вообще было возможно в ситуации, когда у тебя пригорает. Во всех смыслах.
В причудливом танце пламя сначала скрутилось вокруг камня в навершии посоха, раскаляя его, а потом, подчинившись чужой воле, заструилось по древку, послушно перетекая в руки Мариан.
Она поддерживала эту связь так долго, как только могла, и с шипением разорвала связующие ее с Тенью каналы лишь после того, как посох опасно нагрелся – так, что Хоук чувствовала жар раскаленного древка даже через перчатки.
Самое главное - их путь был свободен.

- Андерс! – сглотнув просящиеся на язык грязные ругательства, хрипло крикнула Мариан, снова разошедшись болезненным кашлем. – Давай сюда!
Мутные стекла давно лопнули, и Хоук оставалось только выбить ставни, чтобы выбраться – окно было достаточно широким для того, чтобы протиснуться. Даже вместе с ребенком.
Даже вместе с всепоглощающей ненавистью к себе за то, что она все-таки позвала этого козла по имени.
Сбросив неудобный посох в окно, Мариан, придерживая ребенка, осторожно выбралась следом. Сделала несколько шагов прочь от горящего дома. Погладила по голове хныкающего мальчика, так крепко вцепившегося в ее пушистый воротник, что, казалось, он выдрал из него целые клочки меха.
Она упала на колени лишь после того, как плачущая от радости женщина забрала ребенка из ее рук и, честно, Хоук была рада, что лишилась своей ноши. Весело и задорно выкашливая легкие, Мариан не заметила, как к ней подбежал Шустрик; разлаялся, счастливо лизнул потемневшее от дыма лицо, и Хоук неприязненно поморщилась, только сейчас ощутив росчерк царапины на скуле – видимо, была недостаточно осторожна, падая из окна.
Лачуга, страшно заскрежетав и заскрипев, рухнула: крыша провалилась внутрь, подняв сноп искр, и стены, как капкан, захлопнулись над обломками.
Они выбрались вовремя.

* * *

Адреналин покидал ее кровь, зато подступала боль, тупая и отрезвляющая – она привела Мариан в чувство. Все так же сидя на земле в обнимку с мабари, она наблюдала за тем, как мимо нее пробегают люди; у нее нашлись силы на то, чтобы устало сравнить себя с каким-нибудь сраным персонажем романов Варрика, который, увязнув в паутине мыслей, меланхолично наблюдает за тем, как мимо проносятся повозки, люди, вся твоя никчемная жизнь – и медленно так, с чувством.
«Какая сущая мелочь, в самом-то деле, - думала Хоук, прижимая руку к покрасневшей от крови щеке, - помереть в пожаре. Какая сущая мелочь. В сравнении с тем, что могу сделать я.»
Произошедшее укладывалось в ее голове вот так же мучительно медленно, и чем яснее Хоук сознавала это граничащее с истеричным весельем «Андерс, здесь, сука, Андерс, что он здесь делает?», тем хуже ей становилось.
Хуже, потому что она, если уж говорить начистоту, больше не надеялась его увидеть. Мариан отсчитала восемь лет бесплодных поисков, но потеряла надежду отыскать Андерса уже после второго года – дальнейшие ее метания от слуха к слуху оправдывались тем, что ей просто нужна была цель, чтобы держаться на плаву.
И она держалась. Она прекрасно держалась – лучше, чем должна держаться женщина, пережившая столько, столько проклятого дерьма.
Вплоть до этого момента.

Она выглядела спокойной, но верить нельзя: так спокойно только небо перед грозой, до поры ясное и чистое, еще не выпустившее тяжелые дождевые облака.
Небо всегда молчит, когда смотрит на человека.
Хоук тоже молчала, глядя на Андерса: огонь пожевал перья на его мантии и теперь он походил на плохо ощипанную курицу; она могла бы беззаботно пошутить об этом вслух - так, как это было раньше.
Раньше.
К ней все-таки кто-то подбежал: кажется, она просидела на земле без движения достаточно долго, чтобы Стражи забеспокоились о ее здравии. Еще бы они не. В конце концов, она, как истинная ферелденка, ворвалась в горящую избу и из этой же избы очень неуклюже вывалилась, заслуживает же она уважения!
Сейчас ей было не до собственных пустяковых ран. Поднявшись на ноги и подобрав посох с земли, – хвала Создателю, красный камень в навершии не лопнул – Мариан стряхнула пепел с воротника.
- На. Подержи, - бросила Хоук, следом сняв одетые стальными когтями перчатки с рук и всучив их подбежавшему к ней Стражу; потом, переступив с ноги на ногу, она с чувством хрустнула костяшками пальцев – совсем как перед боем.

Даже тогда, восемь лет назад, когда все начало скатываться в беспросветный мрак и Андерс без особой на то причины мог сказать ей что-то едкое и обидное, – совсем как в тот раз, когда она подпустила к себе сомнения, попросив рассказать, для чего ему все собранные ингредиенты, зачем он вообще врет ей, разве она поступала так же по отношению к нему? – Хоук реагировала не так. Тогда лицо ее приобретало искренне уязвленное выражение, а голос становился участливым – так она пыталась отворить захлопнутые перед ней Андерсом двери.
Но восемь лет прошли, не оставив ничего, кроме бесценных даров памяти – и, несмотря на то, что Мариан всегда держала их в голове, сейчас ее душила ярость, вставшая гладкотесанным камнем поперек горла.
Мариан не сразу поняла, что руки у нее дрожат – как у последнего пропойцы из Нижнего города.

А ярость ли это вообще?

Стремительная, как разъяренный медведь, Хоук настигла Андерса в несколько широких шагов и, взрыкнув, врезалась в его грудь всем своим весом – совсем как пушечное ядро кунарийских дредноутов; не особо заботясь о том, не побьет ли он свои бока, повалила на пыльную землю – так, чтобы распять под собой.
Она просто смотрела на него какое-то время. Молча, шумно вдыхая-выдыхая через нос, потому что ободранное дымом горло все еще болело.
Это продлилось недолго.
- Это тебе за то, что подложил мне свинью, гнида, – прошипела Мариан, ударяя тесно сжатым кулаком аккурат в челюсть – красивая, красивая линия челюсти, сколько раз она прижималась к ней губами? – Цела ли я, блядь. Цела ли! Ну не померла, как видишь! – она взрыкнула, ударила еще раз – если бы Хоук не сняла когтистых перчаток раньше, на лице Андерса наверняка остались бы глубокие кровавые полосы, а так – отделается кровоподтеками. - А вот на тебе, недоумок, я сейчас живого места не оставлю! Раньше надо было спрашивать, цела ли я, раньше!
Восемь лет назад, например.
Восемь лет поисков, по итогам обернувшихся разочарованием и невосполнимой пустотой в той части сердца, что она когда-то по глупости отдала ему, этому эгоисту.
«Скажи хоть что-нибудь. Ну хоть что-нибудь!»
Ее оттащили прежде, чем она могла бы услышать ответ или совершить непоправимое, случайно сломав Андерсу клюв, и Хоук была искренне за это благодарна, потому что знала – сама не остановится. Она не попыталась вырваться, чтобы довершить начатое, не вылила на разнимателей-миротворцев ушат грязной ругани: просто сдалась, позволив себя встряхнуть и поставить на ноги; просто смирилась, бросив раздраженное «да нормально, нормально со мной все».

- Монна Хоук! – лишь потом сказал ей один из Серых, дерзкий настолько, что не побоялся вмешаться в этот, несомненно, неожиданный мордобой. - Этому дезертиру еще надлежит предстать перед трибуналом в Вейсхаупте, и я не могу позволить вам убить его до суда!
- Да не собиралась я… Подождите, суд? – Хоук опешила, вскинув брови – ни следа былой ярости. - Какой суд?
И тут Мариан, наконец, нашла ответ на вопрос, который не удостоила вниманием до того, как лезть вместе с Андерсом в пекло.
Что он вообще забыл в Андерфелсе? На историческую родину потянуло? Решил проникнуться романтикой местных безжизненных пейзажей?
Его поймали.
Его просто поймали.
И самое обидное – это сделала не Хоук, которая искала его на протяжении восьми лет.
- Вы все что здесь, с дуба рухнули? – опомнившись, вкрадчиво поинтересовалась Мариан, сбрасывая с себя руки схватившего ее Серого Стража и обращая свой гнев уже на него. – Или делать нехер, кроме как отступников ловить? Ну так я вам придумаю занятие – идите вон, ведра потаскайте. А то сдается мне, что вы, любезные, больно зажрались!
- Монна Хоук, боюсь, я вынужден просить вас соблюдать приличия, иначе…
- А вот это вы видели? – с каким-то надрывным весельем отозвалась Хоук, демонстрируя Стражу пальцы, сложенные в кукиш. – Вы не можете его судить. Я не позволю.
Она рьяно заступалась за человека, так феерически ее предавшего – и тем самым, верно, обнажила постыдную правду: ей не все равно. Правильным было бы отступить и позволить свершиться любому правосудию, справедливому или нет, потому что какой-то особенно гадкий голосок в ее голове беспрестанно наговаривал, что Андерс сам виноват и заслуживает любого наказания.
- Судить его будет наместник Киркволла, - добавила Хоук, избегая встречи с Андерсом взглядами – так легче было притворяться, что его нет. - Города, который я все еще защищаю.

А Шустрик, этот добрый, искренний пес, который всегда понимал чувства Мариан лучше, чем кто бы то ни было, поступил куда человечнее – и, должно быть, правильнее.
Он тоже бросился к Андерсу – но не для того, чтобы сомкнуть челюсти на шее или подрать перьевые наплечники, как он любил делать это раньше, нет.
С громким, счастливым лаем мабари подбежал к нему, чтобы обслюнявить лицо и напроситься на ласку – так встречают на пороге хозяев, которых слишком долго не было дома.

+4

12

Проклятое здание все же не рухнуло на их головы.
Только выбравшись вслед за Мариан наружу, Андерс в полной мере осознал, что они выиграли всего один-единственный момент перед тем, как оно схлопнулось к гарлоковой бабушке — вернее, момент выиграла Хоук: все такая же отчаянно-решительная, неравнодушная, соображающая быстрее стихии и его самого.
Отзвук своего имени он до сих пор слышал в ушах.

Он отошел в сторону, точно так же надрывно откашливаясь и часто-часто моргая, чтобы хоть как-то унять резь в пересохших глазах. Мать, обнимающая своего ребенка — от облегчения не заботящаяся о том, что за ее спиной полыхает весь квартал, — напомнила вдруг Андерсу его собственную.
Он тоже говорил, что не хотел, что не знает, как именно все это произошло. После понял — следовало сделать наоборот. Утверждать, что совершил поджог по собственной глупости, забавляясь высверками от ударов каких-нибудь железных пластин друг о друга посреди стога сена; папаша бы, конечно, высек розгами до полусмерти, зато потом могло не произойти ничего… прочего.
А ведь папаша, наверное, уже давно мертв — по крайней мере, Андерс бы совсем не огорчился, будь это на самом деле так. Перебравшийся из Андерфелса еще в раннем детстве вместе с семьей, тот так и остался хмурым и мрачным, под стать своим корням; когда год выдавался неурожайным, некоторые шутили, что все початки подохли от его кислой рожи. Лица этого Андерс не вспомнил бы, даже очень захотев, но знал, что никогда не видел на нем улыбки.
Интересно, были ли у него после братья и сестры? Оказались ли они для папаши нормальными, или кого-то из них он тоже сдал в Круг из страха перед непонятным? Слышал ли что-нибудь про Киркволл, догадывался ли, кто стоял за всем этим? Андерсу уже давно не было ни обидно, ни досадно, ни хоть как-нибудь еще, пламя революции выгорело, оставив только жестокое осознание; но под тяжелым взглядом Хоук ему само собой думалось о чем-то слишком далеком, настойчиво лезла в мысли всякая чушь.

Он все-таки поднял голову, чтобы ответить взглядом на взгляд — Мариан сидела на земле, в буквальном смысле прошедшая сквозь пламя, а он не мог сделать для нее ничего; раньше можно было оказаться рядом в долю секунды, позволить затянуться всем царапинам и ссадинам под чуткими руками, помочь подняться на ноги, чтобы идти вперед, а не по кругу — к новым отморозкам и самоуверенным бандитам, к посиделкам в «Висельнике» под какую-нибудь ненавистную Справедливости бутылку, к бесконечным редакциям пожеванных мабари манифестов… и к тому будущему, которого так и не случилось.
Да. Это было раньше. Еще одно давно прошедшее, неожиданно ставшее сейчас осязаемым и живым.

Когда Хоук решила перейти от взглядов к действию, Андерс инстинктивно попытался выпутаться, но быстро понял — пустое, ему теперь не дернуться и не вздохнуть; как бы не выглядела Мариан после случившегося, ей бы все равно достало силы, чтобы сдвинуть с места даже всю уродливую архитектуру Киркволла.
Оба удара были сильными — так не бьют только ради видимости праведного гнева, но  отчего-то было совершенно ясно, что она не собирается его прикончить.
На ее лице сквозь собственные яркие вспышки боли Андерс успел заметить и ярость, и гнев, и еще с десяток не поддающихся разделению невысказанных чувств; но вопреки ожиданиям, не нашел ненависти, возвышенного и мрачно-торжественного желания именно покарать за все совершенные грехи, ничего из того, что буйствовало на лице того же принца Старкхевена в тот самый день.

Он закрыл глаза, подозревая, что третий удар окончательно выбьет из него остатки сознания, но ничего не произошло; нащупав ладонью землю, Андерс  оперся на нее и медленно сел, потирая ушибленный затылок — приложился от души, когда Хоук свалила его на землю.
Как целитель, он хорошо представлял себе последствия удара в челюсть: самая выступающая часть черепа при приложении силы порой сотрясала мозг, еще можно было потерять равновесие и устойчивость или остаться с перекошенным лицом на ближайшие пару месяцев — слишком часто приходилось заниматься последствиями чужих мордобоев и выправлять заплывшие отчетливой синевой лица. Знал, что с этим делать, как унять боль, как вернуть все к первоначальному состоянию.
Но сейчас он только рассеянно наблюдал за плавно покачивающейся линией горизонта и пытался правильно собрать взглядом развернувшуюся картину напротив.
Челюсть пульсировала и ныла, будто бы сделалась одушевленной и теперь не могла перестать напоминать о своем существовании, зато в голове сделалось так восхитительно-пусто —  Андерс попытался сосчитать свои ускользающие мысли, но не смог. То, что ему сейчас паршиво, он осознавал как непреложный факт, как существующую где-то в подкорках истину, но не чувствовал этого происходящим на самом деле.
Он на всякий случай посмотрел на свои руки — не было никаких трещин и свечения, и ничего не нашептывало ему о возможности устроить задорную кровавую бойню.

До этого момента его не особо волновало, что случится дальше — почти добровольно позволяя Стражам без боя схватить преступника в его лице, он отстраненно размышлял — может, следует попробовать сбежать где-нибудь по пути в Вейсхаупт, или не следует делать ничего, встретив отсроченное наказание лицом к лицу, без иступленного покаяния и прочей жалкой шелухи.
На самом деле, он уже давно был готов за все расплатиться; вот только для того, чтобы отдать все долги Хоук, требовалось нечто большее, чем просто сложить свою голову перед ее ногами — однажды она уже не приняла такую плату.

И сейчас Мариан говорила про Киркволл — про суд наместника, про ее исключительное право решать, и Андерс не понимал, что именно она делает. Не понимал, зачем, и что на нее нашло, почему она снова поступает не так, как было бы справедливо; смотреть на нее было почти физически больно — так не выносят смертные приговоры, так не сообщают о своем намерении лично разобраться с убийцей, Стражи могли этого и не понять, а вот он знал ее слишком давно; лучше бы она на самом деле предложила устроить казнь на скорую руку, не отходя от Хоссберга.
Ведь не было, в сущности, никакой особенной разницы, где именно его вздернут — в Андерфелсе или Вольной Марке. Тогда зачем и почему она делала это, зачем пыталась отстоять, что, подери Создатель весь этот гребаный Андерфелс, вообще с ними всеми происходит?
Самые очевидные ответы он предположить не мог — или просто не смел.

Наверное, он слишком крепко задумался, потому что проворонил то мгновение, когда Шустрик ринулся на него, — славный пес, та самая вездесущая наглая морда, которую Андерс поначалу так крепко недолюбливал втайне от хозяйки, а после стоически переживал поползновения на свое небогатое имущество и беззлобно ворчал, что эта собака терпеть его не может и пытается выселить за пределы поместья. 
— Привет, дружок, — сказал Андерс тепло и устало, потрепав мабари за холку. — Я уже и забыл, какой ты наглец.
От его заливистого и счастливого лая в виске начало стрелять почти невыносимо, но Андерс только улыбнулся через гримасу боли и не стал его отгонять; этот веселый увалень был здесь единственным, кто не пытался отправить его на суд, а еще он испытал странное ощущение — сродни тому, когда находишь что-то давно забытое и начинаешь вспоминать.

— Вы сможете рассказать об этом на суде, монна, — тем временем продолжил оппонент Хоук, видимо, хорошо обдумав свои аргументы и перейдя в наступление. — Предложить такой вариант решения… проблемы. Но сейчас мы не можем отдать вам человека, чьи поступки также бросили тень и на имя нашего Ордена. Он находится на нашей территории и все еще опасен.

Андерсу вдруг захотелось вставить какой-нибудь язвительный комментарий — насмешливый и злой, например, про мешок с селитрой под мантией. Не то, чтобы он собирался вступать в перепалку со Стражами, но степень его опасности сейчас была явно утрированной; вот он сидит в пыли и песке, весь в саже и сыплющихся жженых перьях, обнимает одной рукой гигантскую пыхтящую собаку, другой — ощупывает челюсть, которую так щедро удостоила своим вниманием Защитница Киркволла. Ни перелома, ни вывиха у него все-таки не было, теперь он мог знать об этом наверняка; зато лиловеющее пятно уже точно должно было расплываться — последний штрих к законченному портрету преступника, чью шкуру сейчас пытались разделить люди, которым он крупно задолжал.
Это могло бы показаться абсурдным и смешным, но на самом деле было только первым.

— За помощь мы обещали ему поблажки, — вдруг встрял второй из Стражей с таким торжественным видом, будто только что сообщил монне Хоук нечто архиважное, что непременно должно было остудить ее пыл.

Андерс только фыркнул, пытаясь представить себе фразу, которая могла бы прозвучать сейчас еще хуже.
На самом деле, такая была.
«Мне очень жаль, Хоук», «Я не хотел, чтобы все случилось вот так». И прочая пустая болтовня, через которую невозможно было выразить и малой части того, о чем он на самом деле думал. Он только пытался сглотнуть колючий и плотный комок в горле, который, наверное, следовало бы называть чувством вины — чувством, в существовании которого он уже не был уверен в последние несколько лет.

— Послушай, — сказал он сквозь зубы, пытаясь твердо подняться на ноги и не попасть под траекторию нарезаемых Шустриком кругов вокруг них обоих. Это удалось со второго раза — мир никуда не поплыл и встал наконец-то в одну точку, зато челюсть заныла с утроенной силой, что не позволило бы ему общаться длинными предложениями даже при очень большом желании.
Андерс подумал, что поправит ее позже — вероятно, Мариан не захотела бы увидеть, как пропадают ее труды.   

— Не стоит, — он отошел на два назад, приподнял руки — мол, я тебя не трогаю и близко не подхожу. —  Пусть делают то, что считают нужным.

Первый из Серых, тот, который настоятельно просил Хоук прекратить весь этот произвол, отвернулся к ним спиной — то ли вспомнил, зачем они на самом деле здесь собрались, то ли просто не хотел мешать.

— Я правда не знаю, что я должен сказать, — сообщил Андерс вдруг обескураживающе-честно, морально готовясь снова получать кулаком в лицо. — Здравствуй, Хоук.

Он сощурился за ее спину — воду все еще продолжали носить, но только ради того, чтобы языки пламени не перекинулись на город; квартал теперь наверняка прогорит дотла, даже несмотря на все старания, не успевших выбраться найдут среди пепелища, а людям придется заново возводить свои дома.

Андерс подумал о том, сколько же они все потеряли — иногда даже целую жизнь.
И потом — что если в ближайшее время его действительно казнят, он будет рад, что встретил Мариан хотя бы так.  

+2

13

- Убейся, - не отрывая сосредоточенного взгляда от Андерса, сообщила Хоук Стражу с архиважными новостями.

Андерс был не только придурок, но и настоящий джентльмен, и знал, как угодить даме – потому, наверное, не свел следы побоев сразу же, а позволил им расквасить его лицо, как медалям: синяки распускались на коже, как сливы, и цвели так, что радовали взгляд, как цветущие яблоньки весной. Самым обидным было то, что красивым он оставался даже таким, побитым и извалянным в земле.
Ситуация принимала опасный оборот. Злились Стражи, злилась Хоук, неизвестно что испытывал Андерс, и один лишь Шустрик, поочередно посматривающий на каждого участника развернувшейся трагикомедии, сохранял остатки оптимизма.
А потом Андерс открыл рот и Мариан пожелала ему – и себе заодно - провалиться сквозь землю.

«Здравствуй, Хоук». Не Мариан – Хоук. Просто Хоук. Тупое обезличенное Хоук, которое ножом сняло ей все мясо с ребер в Киркволле, когда никто в том треклятом городе не знал и не интересовался ее именем; долбанная печать, растреклятое клеймо, даром что фамильное. 
Она глупо моргнула.
Как-то странно дернула плечом, как будто отпустила поводья и отправила нервы в дикий пляс на грани фола – либо удержишься, либо свалишься со стола прямиком в подставленные руки восхищенных зрителей.
Если бы Хоук однажды сказали, что можно одной фразой поделить на ноль всю историю долгих и счастливых отношений, Мариан рассмеялась бы мудаку в лицо и поставила ему кружечку, чтобы не нес ахинеи.
Андерс только что доказал, что воображаемый мудак заведомо был прав. Из всех фраз, которые он мог выбрать, эта почему-то оказалась самой худшей.
Мариан хотелось выпить. Поломать мебель. Побросать в стену посуду. Потом повторить все это, страшно матерясь. Она была простой женщиной, которая не стеснялась своих деревенских желаний.
Желание отмудохать Андерса за все хорошее и нехорошее никуда не пропало, кстати.

«Здравствуй, Хоук, значит».
«Вот какие фортеля мы теперь выкидываем, значит».
«Раньше Церкви взрывал, а сейчас сердце мое о грязь херачишь, значит».
«Ну хорошо, Андерс, хорошо».
«В эту игру, если ты не знал, могут играть двое – и я, позволь тебе напомнить, играла в нее все те три сраных года, что ты прятался и бегал от меня, как церковная послушница».
«Я выиграла».

- Хуяствуй, - вдруг беззаботно-беззлобно отозвалась Хоук, загораясь ясной звездочкой посреди хаоса; Шустрик прыгал вокруг них, возил всюду мокрым носом, порывался оставить слюнявый поцелуй истинной любви на своих нерадивых хозяевах, и Мариан любовно прихватила расшалившегося пса за загривок. – Как здоровьице?
Она отказывалась признавать за собой то, что качается, как маятник, на опасной грани между очередной вспышкой гнева и истерикой, некрасивой и громкой: нетушки, утешала себя Хоук, ее, конечно, крыло, но не настолько.
Человек-огонечек, человек-таран, человек-девятый вал, она переключалась между своими масками с мастерством мазохиста-извращенца, который знал, чем и как развлечь благодарную публику; Мариан не умела обманывать ожиданий, не умела нагружать чужих людей своими проблемами и выливать на них всю бурю чувств, что таилась в загадочной ферелденской душе, и если Андерс вот так сходу решил, что теперь они тоже чужие друг другу люди – то отлично. Переживем. И не с такого днища выбирались, в конце-то концов.
Хоук умела быть страшной в страсти, но еще страшнее она была в безразличии.
- Ты прекрасно выглядишь, - задумчиво отметила она вдруг, лучась каким-то нездоровым весельем. – Прекрасно для человека, который столько лет провел в бегах. Как Справедливость? Не докучает? Передавай приветы.
Она говорила то, чего говорить было нельзя, и прекрасно отдавала себе в том отчет.

«Я отыграюсь. Я, скотская ты рожа, так на тебе отыграюсь, что ты раз сто пожалеешь о том, что тебя Стражи не вздернули, потому что я им этого сделать не дам. Сама тебя по стенке размажу. Из большой любви, конечно».

Постояли немного. Хоук, глядящая весело и ненапряжно, с прямой спиной, с руками, упертыми в бока, с глубоко рассеченной щекой, наверняка выглядела гротескно на фоне догорающих хибар бедняцкого квартала. Так оно и надо, в общем-то. Пусть знают, кто свалился им на голову, нечего тут нюни распускать.
В груди что-то ныло, гноилось и сочилось ядом, и Мариан чувствовала, как ее изнутри затапливает этой взрывной смесью, но она молчала и улыбалась своей фирменной улыбочкой – широкой, но в то же время бесконечно отстраненной и холодной.
Как там пелось в песне? Полюбила я мудака, душу демону продала…

- Поблажки обещали, значит. Надеюсь, на припарки не поскупятся. Здорово я тебя потрепала, - совершенно неискренне сообщила Хоук, пряча глаза и наклоняясь к псу – Шустрик, растревожившись не на шутку, тихо взвыл, и Мариан поспешила пригладить топорщащуюся на загривке седую шерсть. Умная псина читала ее, как раскрытую книгу. – Извини.
Кто бы знал, что Мариан Хоук умеет так неискренне извиняться.
Кто бы знал, что она такая чудовищная лгунья.
«Ты знал. Сука, Андерс, ты все обо мне знал».
Ей было глубоко до звезды, примет он ее извинения или нет – она бы с куда большим удовольствием посмотрела сейчас на его лицо или попросила бы кого-нибудь понаблюдать за ним со стороны, чтобы оценить и навеки запечатлеть тот момент, когда до Андерса дойдет масштаб случившегося только что бедствия. Если дойдет. Хоук уже ухватилась за ту тонкую ниточку, потянув за которую можно было нащупать надежный путь к деловитому безразличию – прямой, как стрела, и понятный, как день.
Это учитывая то, что она была человеком, который презирал хоженые тропы и наперекор всему шел через леса напролом.

- Ладно. Потрещали и хватит, - бодро сообщила Мариан, напоследок хлопнув пса по шее и поднявшись с места. – Поможем честному народу, а там – в крепость. Тебя – на суд, мне – пожрать. Жрать хочу, сил нет никаких.
Сил нет никаких – это точно сказано.
Пока они с Андерсом предавались рефлексии, а Хоук медленно обращалась в кошмарную версию самой себя, что-то изменилось. Глуше стали крики, как-то сгладилось ощущение паники, царящей вокруг – вместо нее пришло если не спокойствие, то шаткое понимание присутствия силы, куда большей, чем буйный нрав расшалившейся стихии.
Оглядевшись, выловив взглядом из толпы ту самую благодарную мать, что мгновениями раннее прижимала к груди спасенного из огня ребенка, Мариан обнаружила, что мальчик – маленький перепуганный маг - больше не с ней.
Вместо этого над ним высилась замотанная в тряпки фигура – высокая и прямая, как ствол дерева, она внушала то самое спокойствие, что баюкало Хоук, как в купели, в то время как все остальные ее инстинкты кричали от ужаса.

Что-то назревало.

+2

14

[indent]Пылевая буря над Андерфелсом - зрелище не редкое. И легче всего скрыть то, что спряталось на виду.
[indent]Группа серых стражей, добиравшихся к городу, уже сгинула - а трупы их замёл послушный ветер. Чем дольше эта бедная, обглоданная земля, кормит и терпит Его, тем больше Колдун верит в то, что здесь не останется никого, чтобы ему возразить.
[indent]Окольными путями, не спеша, копить силы, собирать союзников и отсекать врагов, засыпать их трупы песком...
[indent]Пока зреет что-то в Тени, пока далеко-далеко отсюда, Колдун здесь и сейчас упрочивает свою власть. По праву сильного. По праву перворожденного. И больше некому ему возразить - старые враги не вернулись из забвения, а он - вернулся.

[indent]Колдун, гнавший пылевую бурю перед собой, спешился уже там, где полыхало пламя у стен города. Пламя, засыпаемое песком.
[indent]Анарис смотрел на людей вокруг - те, кого быть не должно в природе, столько веков упорно спорили с самой сутью всего. Этому у них стоило поучиться. Но сейчас дело было в другом - те, кто касался тени здесь, были не только учеными магами. Учеными - смех, да и только. Был и ребенок - мягкая глина для чужих рук. И дело было только в нем.
[indent]А потому Колдун и спешился, оставляя свою виверну - причину и способ оказываться везде и всюду так быстро, чуть поодаль - толпа и так расступалась, пока он не подошел к мальчику, уже понимая,что опоздал. Ребенок сейчас не умирал, не нуждался в спасении - пожар не был потушен, но жертвы уже были далеко от опасности. И ветер, прогнав волну пыли по городу, стих за его пределами.
[indent]- Этому ребенку нужно учиться отвечать за свою силу. Я забираю его. Буря не тронет вас. - Ему никогда не возражали. Тому, кто тысячелетия тому назад научился сводить магию и  саму стихию, обычно, не возражали. А потому, задержав взгляд ненадолго на том человеке, в ком бушевала Тень, Колдун цепко сжал пальцы в перчатке на хрупком предплечье мальчишки и забрал его с собой - взметнулся вихрем ветер вокруг мага и его добычи, мешая рассмотреть хоть что-то, пока в воздухе не хлопнули кожистые крылья удаляющейся виверны.

+2


Вы здесь » Dragon Age: We are one » Великий Архив » Пустынные бури [25 Дракониса, 9:45 ВД]