календарь
зима 1. Зимоход — Верименсис
2. Страж — Плуитанис весна 3. Драконис — Нубулис
4. Облачник — Элувиеста
5. Волноцвет — Молиорис лето 6. Джустиниан — Фервентис
7. Утешник — Солис
8. Август — Матриналис осень 9. Царепуть — Парвулис
10. Жнивень — Фрументум
11. Первопад — Умбралисс зима 12. Харинг — Кассус

    Dragon Age: We are one

    Объявление

    последние новости

    06.08. 56 месяц игры приносит суровые атата и бесконечный чилл (но это не точно)

    06.07. На 55 месяце игры.. просто чиллим и не стесняемся своего внутреннего зверя, евпочя ( ͡° ͜ʖ ͡°)

    18.06.ВАЖНО!

    06.06. На 54 месяце игры все смешалось в доме Вановских..

    27.05. Недостаточно горячо? Присоединяйся к страстям Антивы аль ночам Тевинтера!

    06.05. 53 месяца плотной игры! Проблемы? Беды? Катастрофы? Пренебречь, вальсируем!

    06.04. 52 месяца пролетели! Пишем историю Тедаса дальше.

    06.03. 51 месяц вместе! Играем и ждём весенних перемен.

    06.02. 50 месяцев игры! готовимся тонуть в любви

    06.01. 49 месяцев Летим в новый игровой год

    Информация о пользователе

    Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


    Вы здесь » Dragon Age: We are one » Часть вторая. Таящееся зло » Кровоточащее сердце Скайхолда [11 Утешника, 9:45 ВД]


    Кровоточащее сердце Скайхолда [11 Утешника, 9:45 ВД]

    Сообщений 1 страница 30 из 33

    1

    http://forumupload.ru/uploads/0019/4f/84/4/822230.jpg

    Кровоточащее сердце Скайхолда [11 Утешника, 9:45 ВД]

    Время суток и погода: лето немного смягчило суровый нрав Морозных Гор, кругом солнечно и безоблачно.
    Место: Скайхолд.
    Участники: Мирис, Мархев, ГМ.
    Аннотация: мятежные эльфы вернули себе Скайхолд, но древняя крепость, чей хозяин в последнее время совсем не появляется в её стенах, не очень гостеприимна к своим новым обитателям. Нечто странное происходит в этом месте: всё больше последователей Ужасного Волка говорят о загадочном призраке, который видят по ночам, а когда начинается ряд необъяснимых самоубийств, многим вовсе становится не по себе. Первой ушла Атиша, стареющая долийка, решившая закончить фрески в пустующей ротонде: её нашли в одной из башен, где она приколотила свои ступни к деревянным ступенькам прежде чем вскрыла свои вены. За ней было ещё трое необъяснимых самоубийств, и единственное, что объединяло их, это что каждый из погибших в последние дни своей жизни начинал раскаиваться в своих поступках.
      Однако даже это не отменило общую миссию мятежного войска, и последователи Ужасного Войска продолжают пополнять свои ряды, ища новых сторонников. И всё же им пока не известно, что среди новых рекрутов, стремящихся присоединиться к Фен'Харелу, притаились и разведчики Инквизиции.
    Первый пост - Мархев. ГМ присоединится к игре с появлением ключевых неписей.

    +7

    2

    Белёсые волосы нежно щекотали кончик длинного носа. Приятная прохлада, будто сжимаешь в пальцах осколок горного хрусталя. Сон о бледно-голубых небесах, снежных шапках гор, смущённых подснежниках и холодном чёрном льне в ладонях. И тихие слова, уносимые свистящим ветром. Неуверенные, новые, будто вновь учится говорить. И сквозь сон голос тихо ведёт свою родниковую речь.

    "Всё стало ярким, ярым, яростным. Каждая боль, каждое чувство теперь стало цветнее. И даже то, что казалось мне раньше спокойствием, сейчас видится лишь приглушением. И боль звенит во мне, дрожит, тянет. Громкая, шумная - я так плохо слышу теперь иную, чужую. Раньше я шёл в темноте на чужой свет, а теперь я сам свечусь внутри себя. Я не всегда теперь могу помочь. Но я будто не хочу теперь уходить от боли. Она такая, о какой ты говорила. Та, что делает живым."

    Она ухмыляется, чуть морщит веснушчатый нос и чуть подаётся вперёд, зарываясь щеками в отросших бледно-пшеничных прядях. Да, когда больно - это не так уж и плохо. Это значит, что ты живой. И холод на ладонях, будто пытаешься согреть прозрачный горный хрусталь. И тихо, лишь внутри звенит и вибрирует твоя вечная, животрепещущая боль.

    Громкий скрип и её будто тряхнуло, будто уснула она в телеге на длинном пути. Она открыла глаза и резко выпрямилась, ощутив боль в затекших плечах. В меди отросших до лопаток волос застряло сено, в котором она задремала. Вокруг пахло навозом, лошадиным потом и чем-то мускусным, смутно похожим на галл. Она ощутила, как в голове мерзко закружилось от того, что она резко поднялась. Рядом безразлично стоял большой конь по прозвищу Сивый. Вообще-то, сейчас у него другое имя, но Мархев знала его именно под кличкой Сивый. Орлесианский скаковой, которого, правда, продали за очень дёшево из-за неудачного окраса и не очень большой родовой. Сивый был серым конём, но оплечья были сильно темнее, от чего Деннет называл порой его крылатым. Мархев нравилось, как Деннет относился к своим подопечным. Гордился ими, какими бы пугающими они ни были. Мархев с улыбкой огладила седую гриву Сивого, что спал, завалившись на бок. Хорошо, что он пережил ту бойню. Хорошо, что агентам Волка были нужны ресурсы, и выживших лошадей старого Деннета они не перебили, а поймали и забрали себе. Было бы жаль терять такого роскошного коня.

    Мархев потёрла глаза внешней стороной ладони и прислушалась. Ей показалось, что проснулась она от того, что кто-то вошёл в конюшню. Она прислушалась, прищурилась - в конюшне было темно и тихо, даже шагов не слышно, даже дыхания. Лишь фырканье лошадей и галл. Внутри тяжело стянуло, отчего Мархев сжала ладонь на груди. Неужели...

    - Коко... - позвал голос. Мархев разочарованно опустила голову и глянула на фыркнувшего во сне Сивого. Ну да, это было бы слишком просто. Она встала и, положив руки на дверь денника выглянула. В темноте знакомое лицо темноволосого эльфа. Такой же смуглый и такой же рыжеватый шатен, как она. Глаза только зелёные, как листва по весне. Если бы они сами не знали, что у них никогда не было братьев и сестёр, они бы приняли друг друга за потерянных родственников, настолько они были похожи.

    - Лука, - кивнула она в ответ, выходя из денника. Они никогда не были братом и сестрой, но именно так они и представились, когда пришли сюда. "Коко" и "Лука" - эльфы, выросшие в хайеверском эльфинаже сиротами-беспризорниками. Они носят эти имена и истории всего несколько недель, но за это время действительно сдружились, стали относится друг к другу как брат и сестра. Но истина... Истина с рыжими волосами и с чёрными воронами, истина стояла за их спинами и вела их, указывая изящной ладонью, куда идти. И они шли, летели, как птицы. Мархев никогда не думала, что будет одной из подопечной Соловья, но тяжёлое время так распорядилось, что пришлось временно оставить обучение у картографа и начать помогать Инквизиции чем-то большем, чем открытием новых маршрутов. Да и причин было много - одна из них тяжестью свисала прозрачным чистым осколком горного хрусталя на шее. Мархев по привычке нащупала вещицу под грубоватой тканью туники и чуть ускорилась, чтобы поспевать за широкой поступью брата.

    - Мне кажется, я снова видел призрака близ ротонды, - негромко начал он. Мархев бросила взгляд в его сторону и вновь уставилась перед собой - они приближались к каменным ступеням. Мимо прошёл кто-то из эльфов и махнул смуглым брату и сестре ладонью. "Лука" сухо кивнул, "Коко" - махнула ладошкой в ответ.

    - Кажется или ты уверен? - ответила она, когда их ноги коснулись ступенек. Оттуда вверх и они попадут на стену, по которой можно будет быстро пройти в бывшую воронятню. Наверняка, там до сих пор можно найти чернявые перья верных птиц.

    - Уверен.

    Они поднялись на стену и вгляделись в бескрайние просторы и бесконечно мудрые горы. Мархев скосила глаза в сторону "Луки". В Инквизиции она знала его по прозвищу Гриф. Он один из немногих эльфов оставшихся на службе у Инквизиции. Очень многие бежали, некоторые оказались предателями, некоторые погибли. В том числе во время осады Скайхолда. Всего их, наверное, осталось пару дюжин. А сюда заслали в лучшем случае пятерых, считая "брата и сестру". Никаких опознавательных знаков и жестов было не нужно - Гриф знал их в лицо и иногда указывал на них Мархев, чтобы она запоминала их сама.

    Он знал - конечно же знал -, что у Мархев здесь свой резон. И Лелиана тоже это знала, и понимала, что это делает Мархев одну из самых преданных. Её слишком много связывает с успехом миссии. Наверное, поэтому она попросила её участвовать в деле. А ещё потому, что Мархев знала Скайхолд чуть ли ни лучше всех его обитателей, потому что она везде носилась с Коулом, что хоть и обладал мистическими способностями, но явно тоже понимал о секретных ходах замка, и многому обучил подругу.

    - Но а я уверена, что он не имеет отношения к этим... - Мархев опёрлась локтями о стену и как-то пространно помахала рукой, будто пытаясь жестом изобразить тему разговора. Под "этим" она имела в виду последние события - волну самоубийств, происходящую в Скайхолде. Она чуть не коснулась одного из них, но "Гертруда" - магичка из их маленькой группы - вовремя заметила паттерн, и стала охаживать его, пытаясь привести в себя. Вовремя замеченные изливания души внутри их маленькой команды спасли эльфу жизнь. Но при этом они упустили то, что подобное случилось с ещё двумя. Невероятная волна унесла суммарно пятерых за последний месяц, и это беспокоило Мархев. Но она до бела сжимала кулаки и кусала губы каждый раз, когда дрянная мысль закрадывалась к ней в голову, щекоча затылок.

    "А вдруг это он"

    Гриф сделал предположение напрямую - Лелиана предупреждала его о природе юноши, которого Мархев ищет. Но эльфийка уверенно отметала эту версию. Нет, так не должно было быть. Так не могло быть. Он был больше человеком, он не стал бы доводить боль в чужих душах до невыносимого. Острые уши уловили шаги по ступеням. Они быстро посмотрели друг на друга, "Лука" сел на пол рядом с ногами сестры, а та вновь упёрлась взглядом в горы, не убирая ладоней от каменной кладки.

    - Тебе бы, кстати, плащ подшить, - продолжила разговор "Коко", скосив глаза на рассевшегося на земле брата. Тот пожал плечами и ответил негромко: "Ну так подшей" - и поднял глаза на того, кто поднимался к ним по лестнице.

    +6

    3

    [indent] Грубая рукоять малого плотнического молота кажется шершавой, щекочет ладонь навязчиво, заставляет с тихим глухим стуком положить инструмент на дощатый пол и нервно почесать ладони. Обе. Запах здесь всегда стоял затхлый, хотя сейчас ей кажется, что они только-только приехали. Все они.
    [indent] “Прости меня, Ужасный Волк, прости меня,” – бормочет себе под нос едва разборчиво, голос старческий различим с трудом, больше на стрекот нынче походит отрывистый, невнятный. В голове слова будто на совсем другом языке звучат, но с губ срываются на том, что знаком. Рассыпаются, гласные проваливаются в тонкие трещинки на нижней губе, расслаиваются. Она облизывается нервно, словно подбирая выпавшие ненароком частички, и сглатывает: во рту горчит и немного колется. Перед глазами ничего не осталось, и она всматривается в тёмные полоски на бурой доске, с ужасом благоговейным наблюдая то, как те извиваются, тянутся к ней, подползают к сбитым носкам лёгких плетёных сапог. Желание резкое одёрнуться и рвануть назад исчезает так же быстро, как и вспыхивает, а эльфийка остаётся на том месте, где и сидела. Рука тянется к молоту непроизвольно, но замирает в нескольких сантиметрах в странной неуверенности. Рывком бросается обратно, к сапогам, нервно снимает верхнюю обмотку и отбрасывает. Та ей больше не сослужит.
    [indent] Как не хотела сослужить и она сама.
    [indent] “Прости меня,” – бормочет, сглатывая срединные гласные, и почти не дышит. Кисти дрожат, когда чернеющие нити из древесных щелей заползают на тыльные стороны, затемняют сеть глубоких морщин, растекаются паутиной. Как по отёку пальцы будто набухают, и держать руки на весу становится сложнее.
    [indent] Она смотрела на кровь так часто, но не смогла увидеть главного. Она смотрела на извивающихся от боли солдат, зачерняющих собой снега освобождённого Скайхолда, и не видела правильного. Она видела лишь ошибку. Та заслоняла глаза, ползла в уши, диссонировала. Она не хотела смотреть больше, отчего щурилась и ютилась в уголках опустевших кухонных кладовых. Сглатывала накопившуюся во рту слизь сомнения и неуверенности, но так полностью проглотить ком тот не могла.
    [indent] Она так хотела уйти. Вернуться в клан со своей дочерью, вернуться с ней такой, какой ту помнило сердце. Нет, совсем не обугленной по масляной бомбе, совсем не скорченной, как огоревший тонкий ствол мёртвого деревца. Совсем не такой, какой её сделал Скайхолд. Каким её сделал новый мир.
    [indent] Она хотела уйти далеко-далеко, чтобы вытравить из глаз этот неказистый чёрный контур на серо-талом снегу, изукрашенном в бурое.
    [indent] “Предательница,” – огрызнулось в который раз в голове, где-то на затылке, заставляя унять дрожь в ладонях и быстро отложить в сторону кожаные подошвы.
    [indent] “Она верила в наше будущее, она пожертвовала всем ради него, а ты – отвернулась,” – жмурится, качается из стороны в сторону, а вместо слов изо рта только тихий гортанный вой срывается. Слабый-слабый. Болезненный.
    [indent] Единственную девочку предала, свой лепесток. Предала всё, во что та верила. Кому верила.
    [indent] Она хотела уйти. Сбежать подальше и раствориться в белых снегах вдалеке, в тех, которые не пускают багровых солнечных зайчиков. Которые не пахнут мертвецами и гнилью разорванных завесных теней.
    [indent] Удар звучит глухо, тотчас подхватываемый глубоким вскриком. Слизь сомнения во рту больше не кажется такой вязкой, сползает по горлу и позволяет снова дышать. Только становится кисло-солёной.
    [indent] Она не уйдёт. Никогда не уйдёт отсюда. Нет. Не бросит её, не бросит Его. Она не станет предательницей. Её стопы не сдвинутся с места.
    [indent] По трещинам в старых досках сбегают тёмные нити. Теперь они тянутся от оголённых ступней, забрызганных в багровое, отступают.
    [indent] Она. Не. Уйдёт.
    [indent] И рот изламывает тяжёлая улыбка.

    ***
    [indent] Мирис лишь качает головой, не нарушая вязкой тишины.
    [indent] – Сделать с собой такое здесь – это... – Мириани нервно подбирает слова, скорее, из стремления заполнить пустоту в разговоре, нежели продолжить мысль.
    [indent] – Это неправильно, – заканчивает Хранительница и сбрасывает кисть в сторону в жесте резком. Неправильно не кажется сейчас подходящим словом, и стоит ощутимых усилий сдержать нервный шаг.
    [indent] Кто они? Что забирается в их сознание и заставляет так поступать? Ни один из погибших не был магом, не пал жертвой игр Тени, по крайней мере, не стал таковой очевидно. Мирис хрустит пальцами, не замечая, как вновь подковыривает кожицу под собственными ногтями, будто вычищая от забившегося под них мусора и пыли. Все они – предатели. Что если они шпионы? Обезумевшие потерянные дети, отвернувшиеся от собственного Народа, жалкие инструменты в руках демонов в масках и коронах, в шелках и самоцветах. Что если они проникли намеренно к ним, прилегли у тёплого бока, будто нерадивые щенки, засопели. А потом – изошли ядом. Вдруг их единственной миссией и было это? Умереть. Происходящее в старинных стенах приносило именно то, чего могли бы добиваться многоликие противники их миссии – оно привносило смуту. Сеяло страх. Подозрения. Тлетворные крохотные семена, которым нельзя было дать возможности пустить ростки.
    [indent] – Но если это так, то это... Мирис, это отвратительно, разве могли бы они... – Хранительница обрывает эльфийку, ввинчиваясь в её глаза строго, но благожелательно. С поддержкой. – Ты знаешь, что могли бы. И, главное, что они теряют? Нескольких безумных остроухих, которых бы вырезали позже собственными руками, провались бы их планы.
    [indent] Подозрениями своими Мирис делится осторожно, и даже с собственным кланом сейчас движется куда более по-галльи напряжённо, натянуто, на полусогнутых, как к рывку готовится в каждой реплике, в каждой встрече. Слишком много лиц из собратьев обратились... А кем они обратились? Чужаками? Незнакомцами? Долийка, и прежде не отличающаяся особенной тягой к открытости, замкнулась ещё сильнее. Кто бы ни был среди этих бледных лиц перевёртышем из брата в тварь безликую, им ничего не удастся. Не удастся пошатнуть их зыбкий мир, что только-только, как бледно-салатовые ростки, начал пробиваться сквозь загрубевшую снежную корку бесконечной войны.
    [indent] А, быть может, безумие это – вовсе не умысел злой. Долийка, как и многие, старается другие причины разглядеть в полутьме, опустившейся на Скайхолд, но угрозу из-за Завесы отчего-то не в пример сложнее стало видеть. А духи...

    ***
    [indent] Потому и сейчас, невольно сталкиваясь взглядом с аккуратным женским лицом – ещё совсем малознакомым, но Мирис помнит их, помнит недавно прибывших отменно, от кончиков ушей до сбитых подошв – долийка сдержанно кивает и смазывает взгляд в сторону. Туда, где в правой части внутреннего крепостного двора едва дымится затухший поутру погребальный костёр.
    [indent] – В зале не помешает помощь нескольких рук, – Мирис только боковым зрением отмечает расслабленно сидящего у ног эльфийки Луку, кивает виском в диагональ назад, к главным дверям. Подземную кузницу из-за масштаба разрушений так и не удалось восстановить, но северная часть крепости была уже в куда лучшей форме, чем по битве. И сейчас, постепенно и осторожно, многие тонкие руки поочерёдно восстанавливали центральный зал и расчищали сад.

    Отредактировано Мирис (2021-08-06 09:27:19)

    +5

    4

    Тихие, расслабленные и спокойные - они стояли на этой стене так, будто делали это тысячу раз до и будут делать ещё столько же потом. Перебрасывались негромкими репликами про порванный плащ. "Лука" даже сумел пошутить так, чтобы его "сестрица" сумела чуть расслабиться. Мархев шутливо толкнула сидящего у стены Грифа бедром, как бы подначивая в ответ.

    Шаги шуршащие и еле слышные - если бы не тишина и редкий в горах штиль, они бы, скорее всего, не услышали бы её. "Коко" обернулась на приблизившуюся к ним магичку - Мирис. Сложная вязь валаслина на лице, серые, почти чёрные волосы и мрачный взгляд - Мархев оттолкнулась руками от холодной стены, сделав короткий шаг навстречу Хранительнице и скромно сложила ладони на подоле бедного, но ладно сделанного платья.

    - Да, хорошо, - девушка кивнула головой и чуть ткнула "Луку" носком обуви в бок. Тот, недовольно ворча, поднялся на ноги, стряхивая с себя пыль и холод.

    Прижавшись друг к другу плечами, они, оглядевшись по сторонам, быстро засеменили в том направлении, в котором только что указала Мирис. Они знали дорогу наизусть, могли найти кратчайший путь в главный зал с закрытыми глазами, но Гриф чуть зацепил мизинец своей фальшивой сестры и та скользнула рядом с его плечом так, будто её никто не вёл и она сама шла этой дорогой. Какими хитростями только не обучишься, чтобы добиться своего. "Лука" свернул не в ту сторону, отчего был остановлен эльфийкой, когда та зацепилась за его рукав и неуверенно указала пальцем в сторону дальней витой лестницы, ведущей к парадному входу в залу. Самый длинный путь. А могли бы пойти через стену, если бы знали дорогу.

    * * *

    - О, Лука, Коко, вы как раз вовремя, - их окликнул болезненно худой пожилой эльф. Смуглый, седой и с невероятно горбатым носом и серыми глазами. - Нам как раз нужны руки. Займитесь теми развалинами. Стаскивайте к входу, там уже разберём, что сжечь, а что в дело пойдёт.

    Простецкий говор и лёгкая смешинка в уголках морщинистых выдавала в старике городского. Он не говорил сложно, не кланялся богам - он просто хотел свободу внукам и детям. Он ведь не помнил, когда не было рабства и вечного услужения господам. Он не знал жизни без цепей на запястьях - и он пришёл сюда, чтобы дать шанс другим. Лишь один из маленьких стежков гобелена чужой победы.

    "Или поражения?" - подумала Мархев, прислонившись плечом к плечу "брата". Гриф коротко кивнул старику и, перехватив запястье подруги, пошёл с ней к завалам. К таким чужим, к таким знакомым. Вот металлический обломок люстры - когда они только прибыли в небесную твердь, каркас светильника с редкими свечками, торчащими из него, лежал на каменном полу залы. Постепенно рабочие вновь повесили её на место. Но, судя по всему, очередного падения старушка не выдержала. Мархев ухватилась двумя руками за край металлического прута и потянула на себя. Рывок, ещё один, и ещё... И, после того, как эльфийка навалилась всем телом, она сумела вырвать его из хлама. Удивительно, на нём даже осталась свечка и она даже была целой. Мархев ухмыльнулась и, сковырнув восковой бок, понесла прут туда, куда её просил складывать весь хлам старик.

    Что-то внутри подсказало, что свечку надо бы забрать. И, покрутив восковой цилиндр, она вытащила его из куска люстры и осторожно спрятала его в карман юбки.

    * * *

    Когда старик предложил заканчивать на сегодня, небо покрылось темным бархатным одеялом ночи и зажгло блестящие узоры звёзд. Скайхолд постепенно погружался в тишину - осадившие его эльфы расходились: кто-то спать, кто-то дежурить ночную вахту, кто-то доделывать важные дела, которые возможно было провернуть лишь во мраке ночи.

    "Лука" болезненно потянулся, выпрямляя заболевшую от долгой работы спину. Что-то звонко щёлкнуло у него меж позвонков. "Коко" встряхнула ладошками и внимательно осмотрела их на предмет заноз и мозолей. Найдя парочку, она подцепила их ноготками и аккуратно выдернула их из смуглой кожи. Они хорошо поработали руками сегодня, отлично постарались. Накатывала лёгкая сонливость от усталости и руки были натужены от частого подъёма тяжестей. Старик-эльф ушёл достаточно скоро после того, как предложил закончить на сегодня. Он-то, скорее всего, начал сильно раньше, чем брат и сестра, а значит и устал больше. Приятная тишина зала и знакомый воздух некогда родной твердыни болезненно сжали сердце. Гриф опустил тяжёлую ладонь на плечо Мархев и, сказав, что будет ждать её на ночь в конюшне, ушёл отдыхать, давая эльфийке ещё немного времени, чтобы побыть наедине с полюбившимися некогда стенами.

    - М... Мархев... - голос был так тих, так незаметен, словно шелест ночного летнего ветерка. Наверное, если бы не острый слух, Мархев никогда бы и не различила это. Она ощутила, как спина вмиг напряглась - никто здесь не должен был знать их настоящих имён, кто мог бы её звать? - Мархев...

    Всё так же тихо. Эльфийка зябко поёжилась, потерев ткань на плечах и хмуро осмотрелась по сторонам, пытаясь найти голос. Но нет, в тихой зале она была одна. Она было двинулась к выходу, как вдруг она поняла, что сквозняк шёл из ротонды. Той самой ротонды. Эльфийка застыла на мгновение, будто решаясь. Ещё секунда на то, чтобы принять окончательное решение - и она сделала шаг в сторону ротонды.

    Тут тоже было тихо. Пахло старой древесиной, свежей краской и, кажется, кровью. Эльфийка покрутилась вокруг своей оси, пытаясь за пару поворотов рассмотреть фреску на стене. От и до - гора, большая крупная фигура, смутно напоминающая Корифея, яркие и точные линии сделанные рукой многовекового мастера. Эльфийка подошла к гербу Серых стражей, так символично изображённому на стене. Мархев помнила, к чему этот герб - к той истории с Серыми. Той самой, что закончилась в Тени. Той самой, после которой...

    На миг ей показалось, что на периферии зрения она увидела бледный силуэт - знакомый, с широкополой нелепой шляпой. Неужели? Она застыла, прижав ладонь к груди, будто краска на стене обожгла её. Но, кажется, в ротонде была лишь она. Или так только казалось?.. На всякий случай, эльфийка всё же решительно двинулась к дверям, собираясь покинуть это место.

    +2

    5

    Воронятня на то так и звалась, что там таким как он было самое место — там эльфа никто не трогал и там он отдыхал, вдали от чужих глаз. Ему даже не было стыдно: работы в Скайходе, казалось, никогда не становилось меньше, и прибывающие эльфы, многих из которых он привёл сам, довольно быстро обзаводились длинным списком дел. То и делай, что успевай вычеркивать и вписывать в него мысленно новые строчки. С долийцами было сложнее, чем с городскими, особенно с молодняком, строптивым и несговорчивым. Поначалу приходилось ходить за ними попятам мрачной тенью, но после они признали авторитет других старших, таких как Мирис, и перестали обращать на Раага внимание. Склоняли головы в сухом приветствии и возвращались к работе. Может злились на него за то, что бессовестно отлынивал, а может по глазам видели: не наш и не их, не эльф и не птица — одним словом, дурной, не хочешь, чтобы тебя заболтали до смерти, держись подальше. Рааг чувствовал себя до смерти одиноким. Впрочем, как и всегда.
    Прятался он в том числе и от Мирис — между ними прошла неясная ему трещина, так что он бегал от неё, как мальчишка. Выносить взгляд, от которого все внутренности скручивало ядовитым плющом, было выше его сил. С Хранительницей Рааг никогда не мог найти правильных слов, чтобы не обидеть, расшевелить, рассмотреть эльфику, что скрывалась за мутным стеклом долгих лет тягот и сожалений — всё это причиняло Мирис боль или вызывало раздражение.

    Но у неё хотя бы хватило характера не убегать от ответственности. Рааг убегал даже от самого себя.

    На прошлой неделе ему приснился Валорин, каким он его запомнил: с раскрасневшимися от гнева щеками, свежей вязью валласлина и светлыми мягкими волосами, отливающими на солнце то золотом, то вязкой желтизной липового мёда. Вокруг вызваниво шумел лес, Рааг хотел протянуть руку, чтобы коснуться его хотя бы так, через изменчивую призму пространства Тени, но отчего-то медлил. В горле першило, а в уголках почему-то кололо, должно быть от солнца, что путалось в прядях и пробивалось сквозь ветви стрелами Андруил. Валорин начал говорить, но эльф слышал только легкий звон и шелест травы и низкое гудение ранних жуков.

    — Мышка-малышка, что?

    — … на, твоя вина, твоя вина, твоявинатвоявина.

    Светлый образ дрогнул, начал стремительно чернеть и съеживаться. Воздух сгустился, стало темно, в нос ударил прогорклый запах горящей плоти. Рааг дернулся в сторону, но Валорин схватил его за руку — запястья обожгло болью. Его фигура начала плыть, то и дело колкие глаза сменялись другими, рыбьими, уставшими и полубезумными, откуда-то из далекого детства.

    — Пусти!

    — Твоя вина, УБЛЮДОК, ЛУЧШЕБЫТЫНЕРОЖД…

    В главном зале что-то брякнуло, да так сильно, что эхо подхватило шум и разнесло даже в его бойницу. Рааг вздрогнул и проснулся вывихнутое пару недель назад запястье ныло под повязкой и невыносимо чесалось. Ох, не помяни всуе, но Волк бы побрал эти кошмары. Завеса в замке, казалось, постоянно тонко звенела от напряжения — Рааг чувствовал беспокойство по этому поводу и это было то немногое, что они обсуждали с Мирис. Слишком много было пролито крови, а ещё больше было пролито зря. В кои-то веки он не знал, жалеть о том, что он маг, или напротив — радоваться; но готов был дать любому желающему дернуть себя за ухо, если череда неестественных смертей была вызвана исключительно нервным истощением и тягой к широким неоднозначным жестам. С другой стороны, никто из — как их назвать, погибшие? Жертвы? Мертвые эльфы? — не был связан с Тенью, так что делать выводы наверняка Рааг не спешил. Пытался как мог развлекать по вечерам желающих игрой на флейте, но раз за разом желающих послушать было всё меньше и меньше, под предлогом, что его мелодии слишком печальны. Но он всё равно каждый вечер забирался повыше, так, чтобы до него наверняка нельзя было добросить камень, и тихо наигрывал. Музыка, пусть даже под слоем смертельного холода, что лизал шершавыми языками их сердца и души, заставляла хотя бы некоторых смотря на свои мертвые черты в зыбкой глади воды в тазах, вспоминать что-нибудь живое. А порой воспоминания о чём-то было достаточно, чтобы продолжать жить.
    Кряхтя и ругаясь себе под нос Рааг неловко поднялся и постарался вытряхнуть из волос налипшую паутину и перья. Он специально не убирался здесь и никого наверх не пускал: нравилось думать, что он живёт в настоящем птичнике. Халейр как-то поднимался к нему и ворчал, что, если он продолжит жить среди старого птичьего дерьма, того и гляди мозги у Раага тоже станут как птичье дерьмо. Рааг фыркал и кисло кривил губы: по его скромному мнению сам он уже довольно давно превратился в одну прямоходящую кучу помёта. В бойницу подмигивали искры звезд — значит пару часов ему точно удалось поспать спокойно, прежде чем кошмар догнал его. Хорошо, что в нём не было ничего нового. Тень не отличалась изобретательностью.

    — Старый добрый припев моей жизни, — вздохнул он, подслеповато огляделся и, потянувшись, с ногами забрался на шаткие перила. По стене ползла вверх чья-то косая тень — новый гость в ротонде? Время от времени эльфы приходили туда, как паломники, долго стояли и смотрели, не дыша, на фрески с печальными лицами. Хорошо, что ни у кого не хватило духу повторить его вандализм. Пусть он будет в этом застывшем прошлом один.

    Говорят, кто-то из тех несчастных погиб, прыгая вниз — с тех пор Рааг строго-настрого запретил кому-либо подниматься к нему наверх, но даже высоты библиотеки вполне бы хватило… Он сделал шаг в пустоту, рухнул корпусом в пропасть, в полете с тихим хлопком обратился в ворона и спикировал вниз, обращаясь обратно с прикосновением голых пяток к шершавому пыльному камню.

    Напугал? Видимо — сам бы он напугался, если бы не знал магии оборотничества. Рааг прищурился, выхватывая в полумраке проволоку огненных волос (как много их, рыжих, в самом-то деле), невольно дернул ухом и, на всякий случай, поднял руки в примиряющем жесте.

    — Ах, прости-прости! Как-то я не подумал, что могу тебя напугать, кто живёт тут подольше так уже привыкли к моим выходкам. Я… — он замолк на мгновение, сделал два шага по направлению к незнакомке, сразу замер, напоминая себе, что обычно на такое реагируют плохо, — тебя тут раньше не видел. Чего ходишь тут одна? Не знаешь, что тут живёт злобный маг?

    Он имел ввиду себя, но получилось, конечно, двусмысленно. Рааг прикусил язык и снова дернул ушами, пытаясь сдержать нервное напряжение.

    — Пришла на фреску посмотреть? Кажется, пора включить её в нашу экскурсионную программу для прибывающих эльфов как объект наследия, может хоть перестанете ходить сюда по одному. Потерялась? Могу проводить, куда тебе надо?

    Она, конечно, думает, что он слишком много болтает, но уж лучше он заболтает её до смерти, чем будет подозревать, что эльфы стекаются сюда ручьями, чтобы умереть, и чем полноводнее их река, тем стремительнее они угасали. У девчонки были живые глаза и веснушки, прямо как у него самого. Только попробуй сдохнуть из-за собственной слабости, такая живая девчонка — ты же только приехала.

    +3

    6

    "Лелиана?"

    Шорох крыльев с верхних этажей - такой щемяще знакомый, словно острие чёрного пера застряло в сердце. Мархев вскинула голову, пытаясь увидеть чернокрылого посланника Инквизиции. И вскоре смогла рассмотреть - широкий размах чернильных крыл и острый, крупный клюв. Мудрые, хитрые птицы. Шкодливые птицы. Птицы Инквизиции.

    И, будто разбивая эту тёплую мысль о весточке от своих, чёрный ворон, войдя в пике, внезапно блеснул магическим отсветом, и вместо чернокрылого посланника на стол приземлился эльф. Бесстыже рыжий и остролицый, словно склеенный из осколков цветастого стекла витраж. Ей казалось, что она с Грифом похожа, но вот как оказывается. Может быть, батенька был куда более ветреным, чем рассказывала матушка, и теперь их много - страшненьких, длинноносых детей излюбленных солнцем.

    - Я тебя тут раньше не видел. Чего ходишь тут одна? Не знаешь, что тут живёт злобный маг? - Мархев на это фыркнула, опустив глаза. Не то от смущение, не то скрывая лёгкую искорку гнева - о, да, о злом маге она слышала, даже больше...

    - Не видел, потому что я тут недавно, - она пожала плечами. - Мы с братом сюда пришли. Я Коко.

    Эльфийка улыбнулась и посмотрела в сторону, будто разглядывала узоры на фресках, а потом запрокинула голову наверх, ища глазами хоть что-то знакомое - бледное ли лицо, край широкополой шляпы, чёрный лён рубашки, что она шила для него. Хоть что-то.

    - Ходят слухи про злого мага, но я слухам не верю, - лукаво отметила она, смешливо прищурившись. - Да и ты не выглядишь злым.

    На самом деле, тут она не лукавила: эльф-оборотень не казался ей страшным или угрожающим. Но - она была уверена - это лишь потому, что Мархев в его глазах лишь юная паломница, пришедшая сюда не то по ошибке, не то от восхищения. Куда ему знать, что она видела, как творились эти фрески. Она была в таком восторге, по-щенячье чуть ли ни в рот смотрела художнику. Он ведь умён, силён. Он ведь желал добра, был на их стороне. Он ведь столько знал о том наследии, которого у неё - у безродной шавки - никогда не было. Он бы привёл её домой.

    Дура.

    - Мы тут и правда недавно, но я знаю, куда мне идти спать. Просто... - она нащупала под грубой тканью холодный прозрачный камень на тонком шнурке. - Просто мне хотелось посмотреть замок. Я слышала, что это эльфийская крепость. Нас с братом даже долийцы прогнали когда-то, мол, плоскоухие. А тут не гонят... Хочется верить, что тут мы будем, наконец-то, дома...

    Мархев наконец-то отпустила многострадальный шнурок на шее и совсем поникла. Внутри всё будто покрылось прохладной изморозью и великой печалью, стало как-то невероятно грустно. Ведь Скайхолд действительно был ей домом. Именно тут, в холодных сводах горной крепости, именно тут, на чердаке таверны, она чувствовала себя дома. А вера в то, что ей нужно идти за эльфийским наследием была лишь туманом в глазах. Лишь потеряв эту крепость, она это поняла.

    - Кхм, извини, тебе, наверное, всё это не надо, - Мархев извиняюще улыбнулась, сделав шаг в сторону выхода. - Я не хотела тебе мешать. Я пойду и...

    Она застыла, с лица исчезли краски а в глазах появился настороженный блеск. В спине всё напряглось, будто в позвоночнике скрутилась пружина, готовая вот-вот выстрелить. Руку по привычке завела назад, как опытный охотник, желающий снять лук. Но оружия при себе не было. В ней не было ни страха, ни ужаса, лишь строгость, хмурость и осколок отчаянья - только не он, пусть это будет не он.

    На бледной стене, где лишь наметками был изображён силуэт огромного волка, что-то дёрнулось. Силуэт был то ли человеческий, то ли животный. А ещё болезненные эмоции внутри. Это указывало на то, что она и рыжий маг тут были не одиноки. И их компания вряд ли была настроена дружелюбно.

    - Мне кажется, мы не одни...

    +2

    7

    Коко. Ха.

    Он не желал потешаться, но краешек губ все-таки предательски дрогнул и пополз вверх. Вот же смешные бывали у городских имена. То, на вкус Раага, слишком «шемленские» — такие, которые на эльфах смотрелись как не в меру нелепое платье, вот скажем, «Катарина», а если сокращать, так и вообще — нелепое «Кэт-Киттен—Кэтти», как кошачья шерсть, налипшая на кислый круглый леденец (однажды он сгрыз такой и чуть не сломал себе зуб); то похожие больше на клички, которые впору бы давать домашним любимцам или прочему скоту. «Коко» было похоже на кличку, или на детское подражание голосам несушек. Молодой женщине её имя не шло, даже не смотря на острый клювик-нос. В голове всплыл где-то прочитанный обрывок фразы, он не помнил начало, но запомнил хорошо: «…какое-то сплошное кокетливое ко-ко-ко». Кокетства, слава Силейз, в Коко не наблюдалось. Он был готов вынести кого угодно, кроме жеманных пустышек.

    — С братом — это хорошо. Правильно, когда семья держится вместе, — он кивнул больше сам себе, чуть склонил голову и мягко улыбнулся, сверкнув жидким серебром глаз снизу-вверх (хотя в силу роста все равно получалось не так вкрадчиво, как хотелось бы). — Я Рааг. Значит «Ворон». Можешь звать меня как удобно… э… если хочешь, конечно. Можешь никак не звать.

    Он моргнул, проследил за взглядом Коко и чуть нахмурился, восприняв ее увлеченное внимание убегающей ввысь темнотой башни по-своему.

    — Замечательно, что слухи. Значит никто наверх не полезет, устал следить, — Рааг прищурился и поджал губы. — Не верь тому, что видишь, Крошка Коко. Слухи ходят эльфийскими ногами, так что не суй пальчики Волку в пасть и всё такое.

    Он шутливо клацнул зубами и хохотнул, довольный собственной шуткой.

    — Дома… Да, многие приходят сюда именно за этим. — Плечи невольно дрогнули, выдавая его настоящее отношение к замку. — Кому-то тут даже нравится. Не знаю. Как по мне — слишком много камней и чужих воспоминаний. Надеюсь, тебе и твоему брату это место придётся по душе, даже если со временем. Говорят, городские к стенам привычнее. — Рааг намеренно опустил слово «плоскоухие», мазнувшее нёбо горьким привкусом.

    Он уже хотел было проводить её, чтобы наверняка убедиться — не вернется бродить в ночи в ротонде, но не успел. Движение чужой ручки Рааг уловил краем глаза, внутри серебряным колокольцем дрогнуло узнавание жеста — «стрелок?» — и вдруг натянулось болезненно, как струна, вторя натяжению пленки Завесы. Он почти привык к тому, что в Скайхолде она была тонкой, вздрагивающей, постоянно шепчущей на границе сознания. Вот именно что — почти.
    Больше на рефлексах, он поменял положение корпуса, перенеся вес на левую ногу и становясь так, чтобы Коко осталась у него за спиной. В груди, вторя сгущающемуся призрачному силуэту, собрался тошнотворный липкий комок. Страха не было — разум стал тонок и остёр как кинжал в руках опытного охотника. 

    — Не кажется. — Коротко бросил он сквозь сжатые зубы, прикидывая их шансы и свои варианты. — Отступай. Медленно.

    С этим жестом, рефлекторным, он разберется потом. Кажется, с возрастом, он становился слишком подозрительным, хотя впору было бы и привыкнуть: почему-то все женщины на его пути только и делали, что сражались. Он сделал медленный шаг назад и замер. Слишком много чужих воспоминаний — вот что это было. Как и вся эта крепость. В ладонях потеплело от заискрившихся нитей магии, обнявшей пальцы горячей волной.

    — Каждому замку свой призрак, — кисло пошутил он и облизал вмиг пересохшие губы. — Как этого назовём? Предлагаю «Симон», будет переворачивать ведерки с краской и греметь цепями.

    Сущность юмора не оценила. Какая жалость.

    Отредактировано Рааг (2022-01-31 23:28:08)

    +2

    8

    [indent]Ротонда представляла собой каменный колодец высотой более трех этажей. С главным зданием она соединялась и в основании, и выше, на кольцевом этаже, служившем библиотекой. А на самом верху располагалась воронятня, откуда открывался головокружительный вид наназемные флигели. Ни в одной другой крепости не увидишь такой планировки. Лелиана говорила,что ротонда, где нет укромных уголков, идеально подходит для важных встреч. Как бы то ни было, известность полой башне принесла фреска. Круглую комнату украшали восемь панно высотой почти двадцать футов.

    http://forumupload.ru/uploads/0019/4f/84/315/832526.jpg

    [indent]Все деяния Инквизитора – от обретения Метки при взрыве до победы над оскверненным лжебогом – были мастерски запечатлены на штукатурке при помощи красок. Фрески, как в начале своих реставраторских работ говорила Атиша, были исполнены сложнейшей техникой и редчайшими материалами. Даже среди долийцев уже почти не было живых практиков, способных воспроизвести столь тончайшую работу, тем более, что она требовала некоторых магических навыков. Ещё Атиша говорила, что Скайхолд - живой, и  ротонда - его сердце.

    [indent]Пол здесь был испещрен грязно-бурыми пятнами - может быть, въевшаяся краска? Высоко над ним висели клетки, где некогда жили почтовые птицы. Теперь все клетки скорее всего пустовали, хотя из-за скорбно-чёрных чехлов, накрывших их, было не разглядеть. Стол в центре комнаты некогда удостаивался внимания Инквизитора, Соласа и бесчисленных сановников. Но теперь он был завален старыми сосудами и инструментами, которые никто не посмел даже пальцем тронуть. На отодвинутых стульях громоздилась куча какого-то тряпья.

    [indent]Что-то происходило. Почтительная тишина - единственная обитательница ротонды - сменилась едва слышным шорохом. Сухой шёпоток без слов окружил Раага и "Коко": он шипел и сыпался, шелестел невидимыми завихрениями, скользил вдоль стен... или в стенах?
    [indent]Вначале он был едва различим. Затем на первом панно, позади Бреши над Конклавом ивзрыва, подарившего Эвелин Тревельян Метку, зашевелилась угольно-черная тень. На втором панно, посвященном основанию Инквизиции, был изображен ее символ – большой меч, вложенный в ножны, с оком Андрасте и языками пламени. Со стилизованного зрачка сам собой сошел красный пигмент, оказавшись под серым лезвием. Еще больше черной массы сползло с двух тщательно выписанных волков, которые охраняли символ. Остались лишь блеклые, пыльные очертания - полустёртые воспоминания о том, что было.

    [indent]И вдруг в помещение ворвался ужасный порыв ветра, распахнувший двери, а потом захлопнувший их створки. В сверхъестественной мощи смерче застонала немногочисленная мебель и строительные леса у стен, и всё это мусорным хламом, острыми древесными осколками стянулось к дверям со всех концов комнаты. Ветром сорвало и накидки, накрывающие птичьи клетки, и те зашатались с металлическим визгом и посыпали вниз чем-то сухим и ломким. Птицы. Десятки иссохших птичьих трупиков посыпались вниз, подхватили ветряные порывы закостеневшими крылышками, а с ними - мириады чёрных перьев, словно траурный листопад. Весь этот хлам, похожий на корабельные обломки завалил все три выхода из ротонды:  тот, которым воспользовалась Мархев, тот, что вел наружу, во двор, и последний – к лестнице, уходившей вверх по стене. Остались лишь невидимые в мраке чернеющей высоты окна.

    [indent]А смесь тени и штукатурки все росла, она похитила краску с третьего панно, посвященногомаленькой победе накануне уничтожения Убежища. Затем принялась за портрет некогда грозного лжебога Корифея и истощила его, совсем как волков. Изображения всех событий, определивших становление Инквизиции, теряли краски. Великолепные, непревзойдённые картины прошлого, вышедшие из-под кисти Ужасного Волка, истощались и меркли, а звук становился резче. Теперь он напоминал трение друг о друга целого ящика фарфоровых горшочков на движущейся повозке. Когда окружающие пару стены окончательно посерели, абсурдный водоворот красок скопился там, где прежде её совсем не было.

    [indent]Восьмая, последняя, часть фрески, где должны были изобразить битву с оскверненным магистром Корифеем, до сегодняшнего дня оставалась незавершенной. Прежде на ней виднелся лишь грубый эскиз, контуры, которые теперь заполнились массой цветов, тянущихся со всей комнаты. И чем детальнее, глубже становился рисунок, тем более неправильным он казался.
    [indent]Эту историю знали многие: Старший, он же лжебог Корифей, разорвал небо, чтобы похитить сокрытую там силу. Его нельзя было убить, пока был жив его оскверненный дракон, итогда Инквизитору Тревельян каким-то чудом удалось выпустить против него собственного дракона. Говорят, драконица взялась изниоткуда и исчезла вникуда, и лишь немногим было известно, что ею была неразговорчивая желтоглазая советница Инквизитора. Эта же драконица помогала Инквизиции обороняться от захвативших Скайхолд эльфов, и большая часть урона, нанесённого крепости, лежала на её совести. На восьмом панно, правда, присуствовал лишь дракон Корифея, из его шеи торчал меч Инквизиции. История гласила, что оба ящера пали первыми и лишь тогда Инквизитор дал Корифею решающий бой. Однако на последнем панно были изображены не битва и не победа, а случившееся после. Неоконченный набросок зверя, стоявшего над драконом, сам не был ящером. Его очертания еще могли ввести в заблуждение, но теперь, заполненные черным и красным, они являли собой нечто иное. Что-то от ящера, что-то от собаки: голову с тупой зубастой мордой венчали заостренные уши, как у пса. Заполняясь штукатуркой, фигура росла, у нее появились чешуя, хвост, когтистые лапы… Это был волк, поглотивший дракона, точно обоих нарисовали на разных сторонах оконного стекла, наложив линии друг на друга. И вскоре над всем воспрял сгорбленный зверь.

    [indent]С тошнотворным треском отделившись от стены и изображенной на ней сцены торжества, он внезапно предстал полноценным, внушительным, совершенно реальным существом: горбатая тень волка-дракона, изумительный рисунок чешуи которого постоянно менялся, а на оскаленной морде мерцали, двигались, исчезали и появлялись закатно-алые глаза. Много, много глаз. Демон был велик, возможно, одним из самых великих, что приходилось видеть Мархев или Раагу. Он был отъевшимся и огромным, но чем больше он ел - тем сильнее становился его голод.  Завеса вокруг дёргалась, тонкая и слабая, словно паутинка на ветру - такую можно было прорвать и одним неосторожным заклинанием.

    [indent]Гигантский зверь молча взглянул на двух эльфов, приблизился, и его губы, сделанные из штукатурки, чрезвычайно быстро растянулись в улыбке. И вдруг крылья его - словно чёрные паруса, натянутые ветром - распахнулись, затмив собой всё опустевшее помещение.
    [indent]И нигде - нигде - даже краешком глаза Мархев не смогла бы разглядеть силуэта, который искала. Лишь фигуру крылатого чудовища, простёршего над ними свои крылья. 

    Примечание.

    Если захочет, Рааг может попробовать определить сущность демона, бросив куб.
    1-4 - Рааг не сможет определить суть демона.
    5 - Рааг определит суть демона, но попадёт под его частичное влияние. 
    6 - Рааг точно узнает, что за демон стоит перед ними.

    [icon]http://forumupload.ru/uploads/0019/4f/84/315/275937.jpg[/icon][status]I will make you hurt[/status][nick]Демон[/nick][LZ]Пришедшее из Тени эхо. [/LZ][sign]I wear this crown of thorns
    Upon my liar's chair
    Full of broken thoughts
    I cannot repair
    [/sign]

    Отредактировано Морриган (2022-02-08 15:09:52)

    +3

    9

    Ветер ворвался, путаясь холодными пальцами в рыжих кудрях. Куча тряпья со стульев полетела на пол, разметавшись и раздувшись, словно мрачный саван отчаянья, упали какие-то инструменты в углу. Шума было предостаточно - кто-то обязательно должен был услышать, придти, помочь, разобраться.

    "Лишь бы не он. Лишь бы не он. Пусть будет где угодно, но не здесь. Не ходи по моим следам, я не для тебя их оставляла!"

    Мысль пульсировала кровью в висках.

    Кто бы тут ни был, он разошёлся не на шутку, смазывая, впитывая, почти слизывая краску со стен, питаясь ей, словно кровью. С потолка посыпались чёрные перья и мёртвые вороны - мрачно, учитывая, что для Мархев эти птицы были погибшими вестниками. Для Раага - именем. Чёрные перья опустились им на плечи и головы, застряли в волосах. "Коко" инстинктивно взъерошила медные кудри, пытаясь вытащить из них перья, но парочка всё же так и застряло меж прядей.

    Всё это было не так важно - мёртвые птицы, высосанная краска с работ искусного художника. А вот заваленные выходы из ротонды были огромной проблемой. Был шанс пробраться к выходу на верхние этажи, в библиотеку, а оттуда попытаться выйти на стену. Главное не на верхние этажи зала - оттуда только прыгать.

    Играть роль наивной пустомели, это, конечно, полезно, когда ты шпионишь. Но когда тебя прижимают к стене, а в лицо дышит холодом Тень - плохое время для театральных постановок. И хоть замечание Раага о медленном отступлении было ценным, но она и сама знала, что резкие движения тут излишни. С духом можно договориться. Демона, впрочем, можно только убить. Но как его убить?! На гордыню они тратили столько сил, столько стрел. Мархев помнит их очень хорошо. Помнит и болезненную надменность от каждого попадания в мелкие глазки рогатых чудовищ. А тут всё было иначе.

    Огромное, крылатое - существо закрыло собой потолок. Кажется, стой они во дворе, закрыло бы и небо - таким невероятно огромным оно казалось. Такими невероятно маленькими казались они. Два рыжих эльфа, два случайных встречных - с двух разных сторон. Но сейчас, честно говоря, Мархев было глубоко наплевать на то, что Рааг, по сути, был ей врагом. Что ещё бы минут пять назад она всадила бы в его горло стрелу без сожалений - она улыбалась ему, говорила с ним, но была уверена, что он был одним из тех, кто напал на них в ту злополучную ночь. Просто она его тогда не видела.

    Но сейчас, под алым взором не то псины, не то ящера, она готова была драться с рыжим-бесстыжим плечом к плечу. Готова была подставиться, если надо было. Потому что только что он закрыл её собой. Да, обманутый, не зная, кто она на самом деле, но он бы пошёл на это. Значит и она была готова. Смуглая ладонь скользнула по льну простецкого платья, по голени к невысокому сапожку, где она припрятала на всякий случай нож. Мелочь, но не с голыми же руками идти на такую тварину. Ах, ей бы сейчас лук.

    Чудовищная пасть растянулась в улыбке - почти издевательской. Ещё чуть чуть и с неё потечёт алый яд. Мархев вновь огляделась по сторонам, будто в ней ещё теплилась надежда увидеть помощь - или найти лук - но ни того ни другого на глаза не попадалось. Только карминовый взгляд и чёрные перья умерших птиц.

    - Нет, - еле слышно пробормотала она, вновь переводя взгляд на чудовище. - Нет, это не ты.

    Никогда она не поверит в то, что Коул станет этим. Никогда она не поверит в то, что её друг будет столь сильно замаран кровью и болью, чтобы обернуться в то, что стояло пред ними. Нет, юноша бы уже бросился о хладные камни, но не дал бы себе стать подобной тварью. Не истекал бы тьмой и болью. Не улыбался бы так, как улыбалось нечто, возвышающееся над ними. И от этой мысли внутри стало легко, словно большой камень скинули с груди. А ещё внутри забрезжила сила. Она выпрямилась, крепче сжала в руке клинок, свободной рукой нащупала холодный осколок на шнурке, что помогал, хоть и не был никогда напоен магией.

    "А раз он не стал, то и я так просто не сдамся"

    - Есть мысли? - "Коко" негромко спросила, чуть склонившись в сторону Раага. - Потому что, если да, то самое время ими поделиться.

    +2

    10

    Демоны и духи — одни и те же создания, просто первые чуть более сумасшедшие, чем вторые. Ну прямо все как у людей. Пару раз Рааг сталкивался с духами — так что причудливая форма, которую принимало отделяющееся от фрески создание, вызвала… Даже восхищение? Эльф рвано вздохнул, чувствуя, как сердце начинает колотиться где-то в горле. Для сущностей Тени небанальный подход к выбору облика был естественен: размышляя над этим эльф пришел к выводу, что, должно быть духи подсматривают за миром живых как сквозь дырочку в мешковине и натягивают на себя те материальные проявления, какие больше откликаются сути духа: как родниковая вода, которой хватает на кувшин, но не хватит на бочку, или наоборот. Что-то похожее он мог сказать и про оборотничество. Чтобы правдоподобно и без проблем упаковаться в тело животного, нужно, чтобы твоя душа ему соответствовала.

    Тварь была целой дюжиной бочек абсента — зеленая горючая жижа (Рааг пробовал его лишь однажды и не мог сказать, что ему понравилось щедрое угощение) как нельзя лучше подходила для аналогии с жидкостями. И бесновалась так же — на широкий размах крыла. Жуть, казалось, обвила внутренности скользким ледяным щупальцем — почти не мигая Рааг следил за тем, как демон отделяется от стены, тело его приобретает форму, как оставленная на солнце влажная глина. Невольно он сделал шаг назад — под ногой хрустнул птичий черепок — и прикусил щеку, стараясь победить накатывающую тошноту. Рот моментально заполнился кровью, её металлический вкус отрезвил. Страх схлынул, как шелковый платок с ножки антивианской красавицы. Некогда было бояться. Нужно было думать.

    Рааг бегло огляделся, высматривая пути отхода и мрачно выругался себе под нос. Похоже, их единственным шансом было победить или проиграть: все входы и выходы завалило, а если бы Рааг и решил удрать, бросив Коко наедине с тварью, шансов у него все равно было бы не много. Ветер поднялся такой, что поток воздуха попросту не дал бы ему взлететь. Впрочем, бросать Коко он тоже не собирался. Все эти эльфы: и долийские, и городские, стекались в Скайхолд в поисках лучшей жизни, если не более сытой, то хотя бы более справедливой. Если Рааг её бросит — это будет нечестно. Неправильно. Совсем не так, как его учили и чему он пытался учить остальных.

    ***

    — Знаешь, что значит быть Хранителем?

    Рааг смотрел на Хавена исподлобья и кисло кривил губы. Старик взялся его учить, а лучше бы оставил в покое. За долгие годы Рааг привык справляться с магией как придется, выпуская силу мало-помалу, как пар из-под крышки на казанке. Уж лучше бы старик дал ему нож и отправил в одиночку убивать медведя, чем мучал, заставляя учиться слушать звонкое напряжение завесы, видеть где-то на границе зрения, скорее даже чувствовать, нити плетения, что пронизывали мир звенящими от напряжения струнами. Раагу, который всю жизнь заставлял себя игнорировать звенящее напряжение внутри себя, было тяжело, как если бы у него над ухом подал голос бронто, а затем Раага заставили бы различать тихий стрекот насекомых в густом подлеске.

    — Хранить клан?

    Хавен благодушно кивнул, не забыв, впрочем, ткнуть Раага посохом под ребра, чтобы не отвлекался. Рааг запыхтел и насупился.

    — Хранить связь. А чтобы хранить связи, нужно их видеть, даже самые маленькие. Не отвлекайся. Магия — это как потянуть нитку на плаще. Нащупай нить.

    ***

    Рааг по птичьи склонил голову и мучительно медленно сделал шаг вперед. Одну руку он занес чуть назад — на пальцах слабо затрещали горячие искры, будет лучше, если у него будет готово хотя бы одно ударное заклинание. Надо было, все-таки, уделять огню больше времени, плел бы чары быстрее, мощнее, и куда более предсказуемые. Эльф не мог сказать, что хуже: если заклятие сорвется, или если грохнет в замкнутом пространстве. Умирать не хотелось. Коко он продолжал держать за спиной, а правую руку вынес вперед, цепляя пальцами убегающий контур — демон был оглушительным, как кунарийский барабан. Или это стучало сердце Коко?

    — Завеса похожа на тканое полотно. Главное, потянуть верную нить, — тихо прокомментировал он, чувствуя, как по виску сбегает ледяная липкая капля пота. Не попасться бы в эту нить, как кролик в силки.

    — Здоровая скотина. Никогда таких не встречал. Если… — Рааг сплюнул под ноги кровавую слюну, она потянулась ниточкой от его подбородка, — найду верную, смогу понять, что он такое. Может быть. Держись сзади, Коко. Я попытаюсь вернуть тебя брату.

    +2

    11

    [icon]http://forumupload.ru/uploads/0019/4f/84/315/275937.jpg[/icon][status]I will make you hurt[/status][nick]Демон[/nick][LZ]Пришедшее из Тени эхо. [/LZ][sign]I wear this crown of thorns
    Upon my liar's chair
    Full of broken thoughts
    I cannot repair
    [/sign]

    Мельтешащая тьма вихрилась и сгущалась вокруг двух эльфов, дёргая их за огненно-рыжие волосы, трепля края их одежд. Они были такими маленькими, такими жалкими и никчёмными, можно было переломить их хрупкие тела одним прикусом. И всё-таки сердца обоих вспыхнули огнём решимости: её - жарко и пламенно, его - твёрдо и монолитно. Демон увидел искрение магии на кончиках пальцев эльфа-колдуна, почувствовал как его душа вытянулась навстречу в попытке узнать суть сути. В разодранной ткани мироздания светится нить, исчезающая во тьме - ухватись, и она выведет из лабиринта чувств.

    я ощущаю его злобу?
    его болезненную гордость? 
    его мятежное неприятие?
    ...его... его...

    [indent]Но когда долго смотришь в бездну, бездна смотрит в тебя - и её древний взгляд заживо свежевал, расщеплял живую плоть, пронзал насквозь, ворошился в старых ранах. Волчья голова медленно склонилась к двум отчаянным союзникам поневоле, и обоих обдало горячим дыханием Тени, от которого зудели глаза, холодели руки и волосы на всём теле вставали дыбом. Волк-дракон втянул их запах. Что-то нутрянное зарокотало в утробе чудовища, будто гулкие удары камня о камень, улыбчивая пасть вновь разомкнулась, и нечто отозвалось в ушах Мархев и Раага диссонирующим аккордом.
    [indent]Нить оборвалась и растаяла в руках Раага невесомой паутинкой.

    - Маленькие эльфы бросают мне вызов. Такая отвага могла бы показаться благородной, если бы не была столь нелепой, - рокочущий голос забирался под кожу, сотрясал внутренности, холодил кости. Можно было сломать их никчёмную плоть, а душонки развеять по Океану Скорби - демону даже особенных усилий приложить бы не пришлось. Но души этих двоих источали сладкий аромат страданий, стоит разворошить их раны - и боль потечёт рекой, почти утоляя древнюю жажду. Удивительно, как эти скоротечные крошечные существа способны порой на поистине великие чувства... Одна - бегает за тенями по калёной земле, а второй - одинокий - в своей тщедушной груди прячет океан сожалений. Нужно лишь дать ему выход.
    [indent]О нет, брутальное убийство - прерогатива примитивного и глупого Гнева. Но Он - не Гнев. Он хочет услышать сладкую песнь боли, хочет медленно вытягивать жилы, пока их руки сами не найдут лезвие которым в болезненном удовольствии вскроют себе вены.

    [indent]Тьма сомкнула свои милостливые липкие объятия, и Рааг с Мархев повисли в великой чёрной пустоте, которая смотрела на них бесчисленными глазами закатного цвета. Бесформенный кошмар в средоточии хаоса бурлил на грани мироздания, он видел обоих насквозь: две гибкие ветви одного древа, сломанные бурей, разбросанные по миру. Во тьме что-то вспыхнуло. Короткое воспоминание, лоскуток памяти, может своей, может чужой. Ещё одно. Ещё. Ещё.

    "... Девчонка-безотцовщина, а мать - шлюха, легла под первого попавшегося дикаря..."
    "... Мы ведь теперь друзья, правда, Тыква? Пообещай мне..."
    "... О Создатель, хозяйка... хозяйка мертва! Под повозкой убилась... "
    "... Я хочу получить то, что моё по-праву рождения в клане. Я хочу стать Первым и чтобы меня уважали!.."
    "... брось, лекарство не поможет. Нет никакой надежды. Знаешь, она до последнего повторяла её имя."
    "... демоническое отродье... Надо было задушить тебя когда ты был ещё безвредным младенцем... Так было бы лучше... Да, так всем было бы лучше...   "

    Прости меня. Прости меня. Прости, прости, мне так жаль. Если бы можно было обернуть время вспять. Простипростипрости...

    [indent]Крики, плачь, обвинения и мельтешащий вихрь знакомых лиц, борьба за выживание, зыбкий мираж надежды вновь рассыпается перед лицом очередных потерь. И постепенно на плечи ложится она: давит на согбенную спину, гложет кости, шепчет на ухо. Вина. Сожаление. Боль.

    [indent]Прежде чем спасительное заклинание успело сорваться с пальцев Раага, всё исчезло. Пропал мир, пропали мысли, пропали контексты. А потом они нашли себя вновь, но уже не там, где потеряли.


    Оффтоп-примечание

    Демон утянул Мархев и Раага в подконтрольную ему часть Тени, они разделены и не могут связаться друг с другом.
    В ваших следующих постах ваши персонажи попадают в тот момент их жизни, с которым связаны их самые горькие, самые болезненные сожаления.  Ни Рааг, ни Мархев не понимают (во всяком случае пока), что они в Тени и что представшие перед ними картины не реальны, так как внушение демона очень велико.

    +3

    12

    Нельзя быть абсолютно бесстрашным и готовым ко всему. Это просто невозможно. Даже умелы и ловкий Гриф так не умел - куда уж ей, маленькой Клювик, справиться? И огромная волчья морда, приблизившаяся к ним, чуть поумерила вспыхнувшее внутри бесстрашие. Мархев сама не заметила, как свободная ладонь сжалась на плече Раага - то ли чтобы напомнить ему, что он не один, то ли чтобы напомнить себе о том же. Демон дыхнул на них, и лицо словно паром обожгло - Мархев не удержалась и прикрыла рукой щёки, нос и глаза. Густой, влажный жар неприятно окатил её с ног до головы, растрепал кудри, всполошил подол простецкого платья. И голос - его голос был такой громкий и такой вкрадчивый, урчащий, бурлящий, звучащий отовсюду и изнутри, отзывающийся мерзкой вибрацией в животе. И уже было не понятно - тряслась она от ужаса, что сжал её сердце или от этих странных метаморфоз демонического гласа.

    Она моргнула - и мир вокруг потемнел, стал чернильным и пустым, словно она резко ослепла. Но нет, она не могла - ведь Рааг всё ещё стоял перед ней и она ясно видела эльфиского мага. Она вновь крепко сжала ладонь на его плече, чтобы не потерять и его - не хватало ещё и его потерять в этой бесконечной черноте, которая, казалось, преследовала её от младых ногтей. Его нельзя терять.

    Черноту резали вспышки воспоминаний и голосов - одни она узнавала, и это обдавало её волной различных эмоций: от гнева до горя. Другие она слышала впервые, догадываясь, что эти предназначались не ей. Но чувствовала она, что было в этом что-то знакомое. Наверное, они у них больше сходств, чем могло показаться по началу. Больше, чем рыжина волос и острота носов. Гораздо больше. И от того мысль, что терять Раага нельзя, забилась в голове подстреленной птицей. Хватка пальцев на его плече стала крепче.

    Его нельзя терять. Чужого ли, своего ли - нельзя. Здесь и сейчас у них есть только они сами. И теряться нельзя.

    Нельзя.

    Я не могу потерять ещё одного...

    * * *

    Она открыла глаза. Сон был тяжёлым, будто не спала, а кто-то дал ей бутылкой по затылку. Вокруг было шумно, кто-то постоянно переговаривался - кажется, она уже в городе. Эльфийка подняла голову и взъерошила короткие топорщащиеся во все стороны кудри, вяло взглянув на извозчика, что добродушно согласился подвезти её до Денерима. Вокруг пахло пылью, пшеном и снегом. Мархев протёрла глаза, пытаясь сбросить остатки сна, но никак не получалось.

    - О, проснулася-таки, - старый, грузный фермер, похожий на огромную бочку, с венчиком светлых волос на гладкой лысине, заплывший то ли от возраста, то ли от алкоголя. Он смерил её странным взглядом, фыркнул и протянул ладонь. - Приехали. Давай деньги.

    Какие деньги? Мархев вопросительно посмотрела на него - когда она просила довезти её до Денерима, он не просил у неё никаких денег. Но сейчас он сидел, с протянутой в её сторону широкой ладонью. Эльфийка осоловело осмотрела себя, пытаясь вспомнить, где она вообще держала кошелёк, но никак не могла придти в себя после тяжёлого сна.

    - Уу, ушастая сука, ты что, пьяная, что ли?!

    - Да не бреши, ты не просил денег вчера! - огрызнулась эльфийка, скрестив руки на груди.

    - Совсем кролики страх потеряли... Плати, сука, иначе я тебя страже сдам!

    Мархев на миг потеряла дар речи - платить-то ей было чем, но денег при себе было мало, хорошо, если на десяток серебряных она наскребёт. Знала бы она, что этот заплывший боров потребует с неё денег, она бы ещё тогда послала его ко всем демонам и пошла бы до Денерима пешком. На повозке оно, конечно же, быстрее, но это было слишком. Мархев залезла в напоясную сумку, выудила оттуда непослушными замёрзшими пальцами монетку и раздражённо швырнула её, изо всех сил стараясь попасть в широкую морду фермера.

    - Да подавись! - рыкнула она, соскакивая с телеги, и рванула куда-то в переулок. Вслед она слышала, как фермер ругал её последними словами, кричал, что ушастая сука обманула его пытался позвать стражу. На въезде в город этих всегда было немало, но главное, что они были уже за стенами Денерима, и спрятаться было гораздо легче.

    Мархев бежала, вспоминая знакомые улицы, на которых она росла, но они внезапно казались чужими, чуждыми. Некоторые дома развалились, некоторые - прогорели. Город восставал после недавно задушенного Мора. Мархев болезненно посмотрела по сторонам, пытаясь вспомнить, как ей выйти к эльфинажу. Мысль о том, что мама могла не пережить атаку на город, конечно же, была, но она была слабее, чем надежда и волнение перед встречей с любимой родительницей.

    "Вот я сейчас приду, обниму её, а она мне скажет, что я волосы обкорнала. Заплачет, наверное, а я... А я в охотники пойду. Я умею, мам. Или снова шить буду - я ведь ничего-ничего не забыла, веришь мне?"

    И это заполняло её таким теплом, что холод суровой ферелденской зимы казался лишь выдумкой. Не было никакой зимы, не было коварного льда под ногами, и гари не было, и крошева чужих домов. Была лишь надежда, что маленький домик, где они ютились с другой семьёй, всё ещё стоит там. Что мама всё ещё ткала и шила грубые рубахи и иногда - красивые платья из выцветших лоскутов оставшейся после работы ткани.

    "Ведь оно осталось, мам? То платье. Я буду его носить, честно, носа больше не отверну. Это я дура была, не понимала ничего, а сейчас я умная, я всё понимаю. Оно самое красивое. Мне нет платьев милее, чем твои, мам. Давай я заштопаю, давай. Я всё помню, мам, веришь мне?"

    Очередной поворот проулка, узенькая улочка, скользкий лёд, о который она-таки поскользнулась и больно упала. Но, будто не замечая боли, она тут же вскочила и рванула вновь. Меж маленьких домов, меж чужих семей к рыночной площади. И вот она там. Площадь была разворочена, но видно было, что потихоньку восстанавливали - кто-то снова торговал. В основном, конечно, едой и шкурами - сейчас самыми актуальными были они. Защититься от холода и голода тем, у кого мало что осталось... Хотя, вряд ли они смогли бы себе это позволить.

    Ноги внезапно стали ватные, тяжёлые. Она остановилась, осмотревшись по сторонам. Заприметила, что домик ворчливой прачки был разрушен. Почти ничего не осталось и от кузницы. С неба медленно начали опускаться снежные хлопья. Белёсые, они ложились пуховым покрывалом на землю и не таяли. Мархев только сейчас почувствовала, как ей холодно, как ныли ноги, как болели ушибленные при падении ягодицы. Поморщившись, она нервно потёрла поясницу и двинулась-таки в сторону ворот в эльфинаж. По длинному мосту, через вход, туда, где пахло грязью, дешёвым алкоголем и, почему-то, тёплым-тёплым костром. Ещё немного, ещё чуть-чуть и она увидит маму. И обнимет. И всё-всё объяснит. Ведь она не могла не дождаться непутёвую дщерь. Ведь так?

    - Шианни! - Мархев быстро приметила знакомую с детства. Волосы рыжие, как кровавая корка. Эльфийка оглянулась по сторонам, пытаясь понять, кто её позвал и, увидев, тут же и застыла. Она то ли удивилась, то ли не до конца понимала, правда ли это та, кто ушёл из дома много лет назад.

    - Мархев?

    - Ну да. Да-да, это я. Я... - эльфийка смущённо потёрла шею, пытаясь найти слова. А правда, а что она? Вернулась? Ну, это было видно, что она вернулась. Внутри острыми осколками ощетинилась тревога, зашипела, заворчала. Надо было подобрать слова.

    - А мне казалось, ты с концами от нас...

    - Ну, как видишь, - Мархев развела руками, пытаясь оправдаться перед Шианни, но тут же встряхнула короткими кудрями. Нет, она ведь не за тем. - Шианни, скажи, а...

    Голос застрял в горле - закончить не получалось, тревога острее колола внутренности. Посему последнее вырвалось с хрипом: "Мама пережила?"

    Повисла тишина, даже голоса работающих и перекрикивающихся между собой эльфов было не слышно. В глазах Шианни застыло... Нет, не сочувствие - замешательство.

    - Мархев, тётя Лика ещё прошлой весной померла, - и дальше всё словно в тумане, словно сквозь тяжёлую перьевую подушку. - А дом ваш... В него камнем угодило. Ты, конечно, можешь, но...

    Шианни говорила тоном будничным, но осторожным. Кажется, она привыкла за последние дни быть вестником плохих вестей, но с Мархев всё было необычно - ведь она не видела её годами. Да, наверное, это было глупо. Мархев смущённо опустила взгляд и натянуто улыбнулась, пытаясь усмирить острую боль внутри. Пытаясь притвориться, что её там не было.

    - Д-да, наверное, глупо было, да... Я как-то не подумала... Я... Я схожу, домой... К дому, да.

    Мархев уже не слышала, что там сказала Шианни ей вслед. Просто зашагала прочь, по знакомым переулкам, что вмиг стали чужими и холодными. Зима в Ферелдене была суровой, но никогда ей не было настолько холодно. До боли в стопах, до ледяной дрожи в пальцах. Она быстро нашла его - то, что от него осталось. Маленький домик на три комнатки - разрушенный до основания. Груда обломков - камней и дерева. Там, под ними, ничего уже нет. Мархев с трудом прошлась к самому центру, оступаясь о каменное крошево и зажмурилась. Да, там была их комнатушка - одна кровать на двоих, стол, за которым они работали и ели - их маленький скромный быт. Холодные ночи, когда они пытались согреть руки друг друга. Жалкая, маленькая жизнь - самая лучшая, что у неё была. И она бросила это ради призрачного величия неизвестного, покинувшего их отца.

    Ноги подкосились, колени больно ударились о каменные обломки, в горле заклокотало а в глаза обожгло слезами. И хриплый шёпот

    Мам... Мама, я дома, мама, я пришла, мама... Мама... Вернись, мама

    Она почувствовала, что совсем не выросла за то время, что была вдали. Что она осталась курносой дурочкой, нескладной и несмышлённой. Но теперь - абсолютно осиротевшей, опустошённой, бессмысленной и неприкаянной. И нет костра, над которым можно было пролить слёзы, не было ни старой могилы, ни глупой вещицы, которую можно было бы сжать в ладонях, вспоминая о том, что ушло. Были лишь обломки старенького дома и больная, изувеченная память. Она одна в этом мире. Она её подвела. Никогда не будет, как прежде.

    И тут её захлестнула ярость. На отца, на несправедливый злой мир, на саму себя. Она больно вцепилась зубами в свою ладонь, пытаясь прокусить смуглую кожу, другой рукой с силой схватила спутанные кудри, желая вырвать клок, разорвать саму себя на части, не дать больше себе существовать, не дать больше продолжать терять и подводить других. Но не получалось, и от бессилия она влепила себе болезненную пощёчину. Потом ещё одну. И ещё. Лицо горело от слёз и ударов. И когда силы закончились, она посмотрела на небо.

    Небу было всё равно. Оно мирно осыпалось снежинками. Холодные белые хлопья застревали в её волосах, падали на щёки и, казалось, не таяли. Но острый холод их жалил разгорячённые болью щёки. Хотелось, чтобы вот сейчас налетела вьюга, и её засыпало холодом суровой стихии. Но небу, как известно, было всё равно. Оно продолжало безразлично наблюдать за страданием осиротевшей девчонки.

    Отредактировано Мархев (2022-03-21 20:02:51)

    +2

    13

    Горячие искры зло укусили пальцы и погасли. Рааг почти задохнулся, когда огромная демоническая волчья морда заслонила собой полмира. Шутка ли, что он принял именно этот облик: как будто издеваясь над тем, что было Раагу дорого и что он считал хоть сколько-нибудь правильным. Сердце, казалось, сковало ледяной коркой: оно застыло, испуганное звенящей надвигающейся тьмой, и снова забилось отчаянной птицей, когда чужая маленькая ладонь сжалась у него на плече.

    Отчаянными птицами бились осколки воспоминаний — своих и чужих — Раагу казалось, что его лицо, сердце и душу атакуют исполинские черные крылья, коварные грифы. Впивались когтями и клювами. Толкают его и Коко куда-то к краю, где за обрывом плескалось, бурлило и низко выло море отчаяния. Он уже плохо различал, где его воспоминания, а где чужие, все смешалось и ударило в грудину как молотом в наковальню. Он пошатнулся, но устоял, чувствуя, как отчаянно начинают дрожать подгибающиеся коленки. Удержался на кончиках чужих пальцев.

    — Не отпускай! — прокричал (или прошептал сквозь сжатое горло, свое тело ощущалось чужим и тяжелым) он, пытаясь пробиться к Коко через нарастающий гул и удушающую хватку темноты. Не услышал ни звука. Обернулся — лицо Коко как будто отдалялось и таяло. Рааг отчаянно рванулся к ней, цепляясь за плечи — руки проходили сквозь силуэт, как сквозь жидкий ледяной дым. — Держись за меня, слышишь? Слушай меня, Коко! Не. Умирать.

    ***

    Дышать было тяжело, словно все кости выкрутили и вернули обратно в тело, как придется. Рааг слабо пошевелился и охнул от боли. Судорога пробила его от пяток до кончиков ушей — он рвано выдохнул, съежился и обнял себя руками. Больно. Как же больно.

    Лежал он на чем-то горячем и рыхлом — песок? С каждым вдохом он забивался в ноздри, и без того полные запекшейся крови. Рааг закашлялся и уперся лбом в землю. Дышать. Дышать. Где он? Где мама?

    Они здорово повздорили. Из года в год Нисса становилась все невыносимее, и если сначала её глаза пугали Раага своей мертвой рыбьей белесостью, то теперь наоборот — в них появился какой-то нездоровый отчаянный огонь. Разговаривали они мало, а если и начинали говорить — быстро падали в крик. Рааг, правда, быстро уходил в молчаливую оборону. Что толку спорить? Мать оставалась глуха, пойманная в силки собственных страхов. Сын пугал её — Рааг не понимал почему. Он старался всегда, даже если не был согласен с решениями Ниссы, был уступчивым и понимающим, насколько могло быть понимающим демоническое отродье и выблядок. Так она его называла. Каждое слово впивалось в спину отравленной стрелой. В прошлом году он попросил её нанести ему валласлин — по итогу лицо его украсили лишь синяки и ссадины. Нисса била его с каким-то отчаянным исступлением.

    — Не смей об этом просить! Ты мое проклятье! Никогда такая мерзость как ты не будет достойна носить знаки наших богов, разве что Фен’Харел укусит тебя за лицо — вот будет валласлин достойный такого паршивца! Такой же паршивец, как твой папаша, но тот хотя бы ушел, польстившись на денеримскую плоскоухую шлюху, а ты все никак не исчезнешь из моей жизни. Оставь меня в покое, демон! Сгинь! Умри!

    У него даже не осталось сил её прощать. Осталось только равнодушие, натянувшееся как мыльная пленка на неспокойной темной поверхности закипающего гнева. Рааг был неизбежностью своей матери. Нисса была неизбежностью своего сына. Рааг глотал слезы, Рааг душил в себе ярость от несправедливости, Рааг тихо подвывал, когда магия выкручивала ему во сне суставы, просясь наружу, и Рааг просыпался разбитым, когда чужие голоса начинали нашептывать ему сквозь тревожные сны о том, что все это неправильно и что от этой ядовитой гадюки нужно избавиться, выжечь, как болезнь. Но как бы Рааг ни злился, любовь, слепая и безусловная любовь ребенка к своему родителю, побеждала в нем все, выливалась ушатом ледяной воды на горящую голову и мягко качала на волнах как, должно быть, в далеком-далеком детстве Нисса качала и его. Тогда они были под защитой клана, а сейчас они были сами себе — клан.

    Где же мама?

    Он не помнил, сколько еще пролежал так — лицом в землю — наконец сцепил зубы и заставил себя подняться. Медленно. Сначала одна рука. Потом вторая. Снова закашлялся. Какой странный песок. Серый, как зола. Он был на земле, стоял в воздухе, поднимаемый потоками теплого весеннего ветра. Но где же трава? Разве они были не на границах Бресилиана? Да, точно, огибали лес по широкой дуге, не осмеливаясь переступить защитную границу деревьев. Им туда хода не было. Лес не звал Раага и его мать.

    — Mamae…— тихо позвал он. Вот ведь правда, сколько бы лет тебе не было, пять или семнадцать, ты все равно продолжаешь звать самого дорогого себе человека в минуты, когда липкий ужас забирается в сердце. — Mamae, где ты?

    Рааг снова закашлялся. Неуклюже сел, подвернув ногу под себя и подслеповато прищурился — глаза ело со страшной силой. Что же это за песок такой? Он зачерпнул горсть в ладонь и поднес к носу — внутри все заледенело. Нет, он не ошибся — и от этого стало вмиг еще страшнее. Пепел. Куда ни глянь, все было покрыто слоем горячего тлеющего пепла, как снегом. Он вскочил на ноги, упал, и снова вскочил, путаясь в собственных ногах.

    — Mamae! Mamae!

    Что здесь произошло? — Не важно, нужно было найти её. Сердце стучало где-то в горле, то и дело сваливаясь в щиколотки как крышка казанка. Почему они здесь? Он помнил только, как началась перепалка, мать опять ударила его и повалила на землю — сухие узловатые пальцы как когти филина сомкнулись у Раага на шее. Кончиками пальцев он провел по горлу и скривился — больно. Значит не кошмар. Может, кто-то напал на них? По тем обрывкам, что он слышал, граница, разделяющая живой мир и мир неживой была в лесу чрезвычайно тонка и чувствительна. Может, своей ссорой они потревожили духов леса и те прогневались на них? Внутри было как-то гулко и пусто, словно вся магия выплескалась.

    — Mamae… — в очередной раз тихо, почти жалобно позвал Рааг и двинулся вперед, куда-нибудь.

    Застыл. Рухнул на колени, как подкошенный. Сделал несколько неловких движений, подошел по-звериному, почти подполз. Протянул дрожащую руку. Отдернул. Упал лицом в пепел — да, задуши меня, проклятая память пламени — и закричал так, как не кричал до этого никогда.

    Это… было сложно узнать. Но он узнал, даже по обугленным хрупким косточкам. Вот он — браслет, который Нисса так любила носить на ноге, прощальный подарок отца, чудом сохранился. Вот она — маленькая золотая сережка-колечко, память о её собственной матери. А что останется Раагу от Ниссы, кроме тонкого полупрозрачного шрама на скуле, кроме привкуса гари на кончике языка. Слезы хлынули сразу щедрым потоком, не принося утешения. Мальчишка булькал, захлебывался, зарывался пальцами в пепел и свои короткие, неровно остриженные волосы. Мамой. Это мама его стригла.

    Ему было так больно. Так страшно. Так невыносимо удушающе жаль — Рааг смотрел на свои руки, проклятые ладони, мерзкие пальцы, чувствовал слабое дрожание плетения под ними и за какое-то бесконечно долгое невыносимо ужасное мгновение понял все

    — Прости меня. Прости меня, mamae. Прости, прости, простипростипростипрости…

    Он свернулся в комок у её ног, как когда-то в детстве, игнорируя тошнотворный запах сожженной плоти, игнорируя звенящий чистый шепот здравого смысла: «Беги. Люди, в доспехах. Тюрьма, та, что на озере. Беги. Мама бежала с тобой столько лет, беги, беги подальше отсюда. Она не хотела бы, чтобы…».

    Нисса уже ничего не хотела. Рааг в общем-то тоже. Хотелось стать маленьким, как луговой мышонок, умереть, исчезнуть. Он обхватил себя руками, прижал колени к груди и замер, продолжая сотрясаться в уже беззвучных рыданиях.

    Митал свидетельница. Все добрые боги свидетели. Свидетелем будь ему Ужасный Волк, ему было так жаль и так страшно. Рааг так не хотел оставаться один.

    Отредактировано Рааг (2022-06-14 14:51:35)

    +2

    14

    а

    Мархев


    [indent]Пожжённый эльфинаж вокруг уже не дымил, но всё ещё щетинился острыми обгоревшими обломками. Трупы убрали уже давно, погребальные костры, наверное, устроили где-то за стенами города, но твёрдая утоптанная земля под ногами всё ещё бурела тёмными пятнами, а всю ту живучую зелень, которую не могла добить ферелденская зима, добила скверна. Вокруг сновали туда-сюда эльфы, слышался стук молотка и ворчание пилы, в обломках шарились и играли детишки, и никто не обращал особенного внимания на Мархев, коленями попиравшую мёрзлую землю. Поглядывали - бывало, но за это время денеримцы таких рыдающих на всю жизнь навидались. Да, мир вокруг полнился деталями, и куда бы Мархев не устремила застланный слезливой поволокой взор - всё было реальнее самой реальности, всё говорило о прошлом, знакомом до щемления в сердце, но безвозвратно изломанном. Вот под пятками прохожего эльфа хрустит опавшая листва венадаля, простёршего голые ветви к тяжёлым свинцовым небесам. Кора венадаля опалена чёрным. Вот два малыша бегают по постаменту, на котором проходили все важные церемонии и собрания. Постамент выглядит грязным, с засхошей бурой корочкой. Вот среди обломков некогда родной хаты проглядывает расколотая чашка,сломанный табурет, грязные порванные шторы с вышитыми материной рукой петушками. И холод, и боль, а самое главное чувства - всё ощущается остро, ярко, по-настоящему.

    [indent]Осторожные шаги позади выдала ледяная корочка, сковавшая землю.
    - Мархев... - немного неуклюже на плечо ложится тонкая ладонь. Этими руками Шианни всегда гораздо лучше раздавала тумаки, чем вышивала. Она не останавливала Мархев от самоистязания, видимо, давая ей время принять плохие новости. Рыжая эльфийка в стареньком шерстяном платье и тёплой накидке опустилась рядом, некоторое время молча. Смотрела пространно на обломки хижины, грустная, но всё же немного отрешённая. Все они здесь - оглушенные последними трагедиями. Шианни ждала пока слёзы начнут иссякать, а ярость и злоба немного поулягутся. А потом заговорила вновь:

    - Лика никогда тебя лихом не поминала, всегда только со светлой улыбкой, - голос у Шианни уже не столь бойкий как раньше, что-то в нём погасло. - Я держала её руку в последние минуты жизни, и перед смертью она вспомнила тебя, конечно же. Сказала, что ни о чём не жалеет, только хотела бы ещё разок погладить твои кудряшки. Сказала "как там моя доченька", и отошла. Прямо там, в лечебнице эльфинажа, где тевинтерские целители пытались её выходить.

    [indent]Шианни разгладила подол платья на своих коленях, снимая с него опавшие снежинки, а потом встала и аккуратно помогла встать Мархев:
    - Она тебе кое-что оставила. Пошли ко мне.

    [indent]Мимо них проплывали лица, некоторые из них как будто знакомые. Эхо её собственного имени срывалось с губ жителей эльфинажа, что изредка узнавали в рыжухе дочку Лики, и догоняло Мархев шёпотками удивления. По дороге Шианни часто отвлекалась на проходящих, даже раздавала какие-то распоряжения, похоже, она была теперь руководящим лицом, а не просто коротковолосой девчонкой с сильным характером.

    - У нас и до Мора были сложные времена. Работорговцы, болезни, война... мы держались друг за друга как могли, но Валендриан пропал - его забрали в рабство. Старейшиной избрали меня, поэтому я... чувствую ответственность за то, что не уберегла твою маму. Прости меня.

    [indent]Её дом, где прежде они жили с Сорисом, Цирионом и его дочкой, тоже был в дурном состоянии, но его отчасти восстановили - заколотили окна и дыры в стенах. Здесь несколько коек и подстилок прямо на полу говорили о том, что в доме Шианни теперь теснятся восемь обитателей - оно и ясно, дома и раньше были не у всех, а теперь места не хватало подавно. На одной из них - самой удобной - кто-то громко и тяжело сопел. Если бы не кровавая повязка на голове, то в нём прямо с порога можно было бы узнать дядюшку Цириона.
    [indent]Зябко передёрнув плечами, Шианни прошла внутрь своей избы, подошля к раненному дяде, потрогала ему лоб, а когда он открыл единственный глаз  - дала напиться из ковша. Воды, похоже, было мало.
    - Кто пришёл, Анни? - хрипнул он устало.
    - Свои, - улыбнулась девушка, осторожно погладив его по слабой руке. - Тебе чего-нибудь принести?
    [indent]Цирион сказал, что ему ничего не нужно, только поспать.  Рядом с его кроватью пылился старинный простенький сундук, и Шианни повернулась к нему. Роясь под его со скрипом раскрывшейся крышкой, Старейшина эльфинажа наконец выпростала на свет большой тряпичный свёрток.

    - Несса всё выпрашивала меня отдать ей эти вещи, говорила, что ты всё равно уже не придёшь. Но исполнить волю Лики - всё, что я могла сделать. Пускай,  признаться, я уже тоже не надеялась, что когда-то передам их в твои руки, - свёрток опустился на обеденный стол, и из него Шианни достала швейные принадлежности, тёплый вязаный шарф, обрезки тканей и то самое лоскутное платье.

    - Я помогала Лике как могла, приносила ей овощи, какие получалось выторговать на рынке, ходила для неё за растопкой для очага, навещала, чтобы ей было с кем поболтать. Но с её-то здоровьем этого было мало, - Шианни опустилась на стул, устремив взгляд куда-то мимо, куда-то в прошлое. - Она была уже совсем больная, но знаешь, не сдавалась. До последнего пыталась быть самостоятельная.

    [indent]Хагрен некоторое время хранила молчание, но что-то явно её беспокоило. Что-то внутри, чего она не решалась выразить.:
    - Мархев, ты знаешь, что никто тебя не держит, и уж тем более, что Лики с нами больше нет. Если ты захочешь уйти вновь - воля твоя, я судить не буду, - она наконец подняла свои большие зелёные глаза, в которых прежняя решимость теперь затмевалась затаённой скорбью. Шианни говорила тихо-тихо, чтобы её не услышали. - Но нам нужна помощь. Мы, эльфы, живём без прав и свобод, и лишь община позволила нам выжить. Лишь солидарность и помощь друг другу. Когда ты сильный и молодой, ты можешь позволить себе следовать зову приключений, но эльф-калека, эльф-старик, эльфийская мать-одиночка с детьми - всем им смерть, если бы не помощь себе подобных. Для них нет лечебниц, для них нет еды, их не берут ни на работу, ни даже в рабство с бесплатной едой. А теперь... - голос Шианни сорвался, и вдруг стало видно, сколько ужасов она успела повидать за это время и как сильно она изменилась. Бледная, исхудавшая, надломленная. Что-то страшное, что-то тяжелое жило теперь в ней. - ... теперь здесь только раненных и больных...  Ты ушла, Сорис нашёл себе жену и ушёл, Каллиан ушла... Я бы тоже хотела жить себе в удовольствие, но как я могу уйти?.. Я нужна им, - она кивнула головой в сторону Цириона, - а они нужны мне. Но я не знаю, справлюсь ли...

    [indent]Она всхлипнула, вздохнула с судорогой, но тут же взяла себя в  руки и утёрла вмокшие глаза краешком накидки. В её словах не было обвинения, и всё-таки всё вокруг дышало сожалениями, скорбью и чувством собственной вины. Концентрироваться было сложно, сложно было думать о чем-то ином, кроме происходящего. Впрочем, разве это удивительно? В расстроенных чувствах это наверняка вполне нормально.
    - Прости... прости, это всё ведь не обо мне, а ты только вернулась. Просто столько всего случилось, и я... Я буду рада, если ты решишь не уходить. Остаться с нами.

    Рааг


    [indent]Рааг — цвета старого мяса и пыли, его щёки, губы и ресницы припудрены прахом, и весь он будто сделан из останков, смятых большими стервятниками c кпыльями цвета скорби. Живая разверстая рана, истекающая слезами. Линии горизонта разваливаются, сыплющийся пепел-снег отменяет всякие законы пространства и геометрии, тёплая земля вращается под ним и всё вокруг таит угрозу. Его извинения некому услышать, даже птицы покинули это место, улетая от всепоглощающего гнева - что уж говорить о Ниссе. Её даже покойницей не назовёшь, потому что в ней нет и толики покоя - лишь искривлённая обугленная головёшка, разинувшая челюстную кость в неслышном крике. Карикатура жестокого скульпотра, в несколько движений изваявшего пародию на агонию и боль.
    [indent]
    Нисса смеётся, когда малыш делает ей навстречу первые шаги, протянув ручонки с растопыренными пальчиками.
    Мой мальчик,  мой единственный сын, ты вырастешь большим и сильным охотником. Мы будем так счастливы.

    [indent]Тело-предатель не чувствует сил, голова, переполненная свинцом, тяжко липнет к земле. Всё несёт печать уничтожения: тонкие очертания скрюченных пальцев, аляповатые мазки пепла, серая пелена.
    Всё, чего ты коснёшься обернётся пеплом. Всё, что ты любишь рассыплется в прах. Ты помнишь разочарование во взгляде тех, кого любил? Ты помнишь как гасла в из глазах надежда, когда они смотрели на тебя? Она тоже хотела быть счастливой. Посмотри, не вороти взгляда. За свои поступки нужно нести ответственность, или ты даже на это не способен?

    Белый как лунь старик улыбается, вязь валасслина на лице так сплелась с морщинами, что уже не разобрать. Он обнимает плачущего Раага трепетно и крепко одновременно, будто собственное дитя.
    "Добро пожаловать домой, мой мальчик".

    [indent]Неужели в тебе столько жестокости, что ты готов танцевать на осколках неоправданных надежд тех, кто вложил в тебя душу? Может хватит? Будь мужчиной в кои-то веки. Наберись мужества признать правду, ты - стоячая протухшая вода, ты пламя, которое никто не хочет поддерживать. Ты словно скверна отравил своей матери жизнь, сведя её с ума. Ты мог стать спасением, но стал погибелью. Сколько же можно?

    - Смотрите! Там!
    [indent]Голоса перекрывают топот сапог, тёмные силуэты растут и приближаются, и первое, что можно различить - это осуждение, ужас, омерзение, гнев, которые они несут с собой. Лишь после становится ясным: они долийцы, лица знакомые: Эмалиен, крепкая словно железная кора, Олафин, гибкий и мягкий как ивовая ветвь. И хуже всего - Хавен. Старик в развевающихся на весеннем ветру одеждах хромает второпях, с трудом опираясь на посох, спешит и невнятно стонет. Может ли он быть здесь? Но он здесь, весь, до малейших деталей, и смыслы скользят, как обылки из мокрых ладоней.

    - Рааг? Рааг! Это ты? Мы увидели вспышку... - колени дряхлого хранителя надламываются, он падает подле и береёт лицо подопечного в ладони, обросив посох. На щеках не видать весёлых веснушек - только солёный и мокрый пепел.  Слёзы дают подсказку, и старик переводит взгляд на то, что проигнорировал доселе. То, что застыло в предсмертных корчах, обуглившись почти до неузнаваемости. Гортанный звук рождается где-то в старческой груди, он стонет словно раненный зверь, нежно касается трясущимися пальцами того, что осталось от некогда живой женщины. Хавен омертвевает, а руки его отрываются от лица парнишки, словно он скверной заражённый.

    - Что ты наделал? Что ты наделал?! - взвизгнула Эмалиен, прежде чем закрыть рот двумя ладонями в сдержанном рыдании. Олафин стоял молча зажав нос и рот ладонью, чтобы не чувствовать запаха.

    [indent]Теперь ты понимаешь, чего боялся Затриан? Помнишь ли ты без времени погибшего Валорина? Как тебе ходится по земле, Рааг? Ты же знаешь, что по всем законам должно происходить с убийцами? Может хватит бежать? Может пора положить этому конец? Каждая ошибка, каждый промах - всё мелькает смутными ощущениями, и не важно, в каком временном отрезке они были. Кто может мыслить логически у сожжённого трупа собственной матери? Как возможно заставить себя думать?

    - За что?.. - тихий вопрос, ответ на который ничего не изменит. Губы старика дрожат, в бесцветных глазах - горько-солёный океан боли. Ещё одно разбитое сердце. Ещё одна загубленная жизнь.

    - Вир банал'рас, - вдруг резко вскрикивает Эмалиен, и в этих отрывистых словах звучит осуждение палача. Каждый слог - удар молота, а земля, на которой скрючился Рааг - наковальня. В руке охотницы что-то блестит и падает в пепел прямо перед Раагом. Охотничий кинжал. - Вир банал'рас! Своей жалкой жизнью тебе не уплатить тот долг крови который ты задолжал!!! Но раз уж это всё, чем ты богат... Вир банал'рас. Сделай это.

    [indent]Хавен, обычно сдерживающий пылкость эльфийки, в этот раз промолчал. Он тяжело встал, пошатываясь словно порубленное старое дерево на ветру. И отвернулся, медленно захромав прочь от Раага.

    [icon]http://forumupload.ru/uploads/0019/4f/84/315/275937.jpg[/icon][status]I will make you hurt[/status][nick]Демон[/nick][LZ]Пришедшее из Тени эхо. [/LZ][sign]I wear this crown of thorns
    Upon my liar's chair
    Full of broken thoughts
    I cannot repair
    [/sign]

    +2

    15

    Мархев сама не знала, сколько она тут просидела, обливаясь слезами над памятью о матери. Даже Шианни она заметила не сразу, только когда ладонь её оказалась на плече. Так необычайно терпеливо, она дождалась, пока Мар проревётся, пока расплескает всю боль из внезапно вскрывшейся раны. Ждала, пока буря утихнет. Спокойный голос Шианни поведал ей, как ушла Лика. Спокойно, не виня, не злясь. И от этого было больнее - от этого Мархев чуть не заревела с большей силой. Лика-то, оказывается, никогда не ненавидела дуру-дочь.

    Но Мархев делает несколько рванных вдохов, ощущая, как после слёз словно жжётся в лёгких. Как после долгого бега. Позволила Шианни помочь подняться и повести. Она не удержалась и зацепилась пальцами за накидку Шианни, как ребёнок, не желающий терять взрослого, что обещал отвести его в безопасность. Хотя отчасти от того, что голову поднимать не хотелось и в глаза бывшим сородичам смотреть было трудно. Почему-то сейчас она чувствовала себя виноватой перед ними, как никогда.

    - А это не Лики ли девка-то? - голос в спину. Кажется, это была старая эльфийка из соседнего дома. В ответ вторил голос более молодой, но покалеченной после мора её то ли невестки то ли племянницы.

    - И правда. Вон, волосы колечком!

    Мархев ускорила шаг, поравнявшись с Шианни и всё так же не желая поднимать головы. И только в этот момент она заметила, как Шианни изменилась за это время - спина стала прямее, походка твёрже а лицо старше. Старее. Прошло сколько? Два года? Ну может быть немного больше. Шианни, конечно и старше, сколько ей сейчас? Уже почти восемнадцать должно было стукнуть. А девичьей красоты и изящества, о которой так любили щебетать кумушки, расчёсывая девчонкам косы, в ней было маловато. Не то чтобы Шианни была некрасива... Она была слишком усталой. И слишком повзрослевшей. Всего за два года. Неужели это сделал с ними Мор?

    Мор сделал много больше. Валендриан в рабстве - от новости у Мархев сердце в пятки ушло. Старейшина и в рабстве - быть такого не могло! Не должно было быть! Мархев вспомнила, как Валендриан выручал её, когда она воровала у людей с рынка шали для мамы. Журил и ругал, чтобы больше так не делала. Но никогда по-настоящему не наказывал - понимал, что эльфинажская босота не просто так на такое идёт. Не от хорошей жизни. И потому, не отойдя от шока, Мархев даже не успела сказать Шианни, что это вовсе не её вина, что мамы больше нет. Что в этом виновата одна только Мархев. Но новоиспечённая хагрен уже открыла двери в дом, так что, чтобы тепло не выпускать, Мар быстро шмыгнула внутрь.

    Домишко знатно пострадал от атак порождений тьмы. И если большая часть города восстанавливалась значительно быстрее, то вот на эльфинаж, кажется, опять всем было плевать. Восстанавливались, как могли - заколоченные не очень качественными досками окна, с трудом залатанные стены и восемь лежанок в одной комнате. В тесноте, конечно, не в обиде - плавали, знали. Но даже раньше как-то умудрялись жить максимум по трое в комнатушке - и то, эти трое, как правило, были близкими родичами.

    Мархев нахмурилась, понимая, что мало питьевой воды - неужели засыпало колодец? - прищурилась внимательно, пытаясь признать того, кто раненный лежал на кровати. Смогла лишь по знакомому голосу - Цирион. Мархев вцепилась пальцами в края по-долийский расшитой душегрейки. Страшно было видеть взрослых такими - совсем недавно они казались самыми сильными в мире, самыми крепкими, щитом малолеток. Но вот он - Цирион - отец Каллиан, дядя Шианни. И он разбит, разломан, лежал, хрипло дыша, не способный даже сам взять воды. Так тяжко было ему сейчас. И вот они - вчерашние дети, дурачки-подростки, у которых всего по четырнадцать зим за спиной - должны были как-то занимать места отцов и матерей. Становиться такими же. А в идеале - лучше.

    Перед Мархев опустился свёрток, она аккуратно покрутила в ладонях белые и чёрные катушки с нитками, вспоминая, как мама учила бережнее их расходовать и относится аккуратней. А Мархев всё равно отрезала длинную нить, оборачивала в неё кусок ткани и бегала на улицу играться с бездомными котами. А этот шарф мама вязала, когда Мар в тот злополучный утешник ушла из дома. Видать, надеялась к уходу довязать, да не смогла. Потом только уже доделала, а лично подарить и вовсе не успела.

    И платье. Мархев бережно провела ладонью по сшитым между собой лоскутам. Мама долго собирала это полотно, чтобы сшить дочери платье. А то что такое, вон, у других девочек платья есть, а она - дочка швеи - в одних рубахах ходит. Нескладное, смешное платье - не могли они целое полотно на Мархев потратить. Но сейчас оно казалось самым красивым, хотя Мархев давно вытянулась, окрепла. Хоть и состояла из локтей и изломов, но ноги стали мощнее, в руках появилась сила. Кажется, Валендриан и говорил: "Девка-то здоровая вырастет, либо мать будет знатная, либо парней на лопатки укладывать станет" - на что тётя Адайя шутила, мол, одно другому не мешает. И обоих их сейчас с ними не было. Зато Мархев действительно крепчала и наливалась, словно яблоко в августе.

    - Спасибо, Шианни, - Мархев слабо улыбнулась, прижав платье к груди. - Спасибо... Ты... Я очень это ценю.

    Повисла тишина. Шианни явно хотела что-то сказать, но боролась с этим, словно слова были тяжёлыми, и нужно было постараться, чтобы донести их до Мархев. А та не отрывала глаз от носков своих ботинок, ожидая слова от молодой Хагрен. И она заговорила - голос её дрожал, в глазах затесалась печаль. Вот теперь Мархев признавала в ней восемнадцатилетнюю девушку. Но не тем, что она была на невесту похожа, а тем, что она, как и любая молодая девушка на её месте, просто не понимала, что делать дальше? Как быть? Всё, что Шианни говорила, всё правда - Мархев видела по пути в Денерим. Видела поднимающиеся деревни и города. В тех, где эльфинажи были, как-то проще получалось создать общину. А вот деревенские эльфы, живущие небольшими семьями, тем было совсем худо - совсем одни на выжженном поле боя. Хорошо, если люд был добрым, там всем миром помогали, вне зависимости от остроты ушей. Но так было далеко не всегда. Часто не всегда. И это удручало.

    Мархев задумчиво растрепала короткие кудри на затылке, встряхнула плечами.

    - Ну... Из клана меня прогнали, знаешь. Мне ни туда, ни сюда... - она хмуро хмыкнула, чуть пожав плечом. - Мне же тут и жить будет негде? Кто меня примет? Не ты же, у вас тут вон сколько. А я что умею... Я только шить да и вот!

    Мархев ойкнула, поняв, что её "да вот" получилось больно громким - как бы Цириона такими успехами не разбудить. Она кашлянула в кулак, сняла зачехлённый на спине лук долийской работы, показала Шианни, и заговорила тише.

    - Охотиться меня научили. Сейчас, правда, зима... Но после Мора в лесу пусто. Либо страшилища с ядовитым мясом, либо волки, а ими особо не прокормишься, только на шкуру в хорошем случае... - Мархев потёрла подбородок. Мысль остаться тут была интересной, но, в то же время, что-то внутри больно теребило. Будто где-то застрял шип и не разрешал согласится окончательно. Ведь и правда - с одной стороны, она помощница, но с другой - лишний рот. Да и мысль о том, что ей сейчас придётся выходить на улицу и говорить с эльфами, которых она помнила и знала, видеть знакомые но разрушенные улицы... Всё здесь напоминало о детстве и о маме, больно било по самому центру, вызывая только слёзы - ни капли её эльфинаж не радовал.

    - Я... Подумаю. Может быть, я перезимую тут, а по весне видно будет... Просто всё здесь так напоминает о маме и... Валендриан, я поверить не могу, и... - Мархев опустила голову на ладони, зарываясь пальцами в густые кудри. - Дай мне время...

    Она опустила руки на колени и медленно сгорбилась, внезапно ощутив весь вес горя, сложившегося на её плечи.

    - ...Но я, конечно, де не за просто так тут останусь. Я... - она запнулась на фразе, что внезапно сама образовалась на языке, как-то смущённо вздохнула, ощущая спутанность от горя потери, будто оглушённая громким хлопком. - ...Я хочу помочь.

    +2

    16

    Он не слышал. Не видел. Не чувствовал.

    Окружающий мир смялся в какой-то невнятный комок, как размоченная в воде бумага: разбухала и пузырилась, угловатый почерк летящих событий начинал плыть, расплываясь неровными пятнами. И не осталось слез, чтобы смыть эту чернильную грязь; на сердце было сухо, а в глазах — пусто. Рааг лежал так, чувствовал, как оглушительно касаются земли хлопья пепла, как сердце его бьется медленно и неумолимо. Зачем ты бьешься, глупое сердце? Зачем?

    Нужно было подниматься, но он не смог найти в себе сил, продолжал лежать, как сломанная игрушка на ниточках: он видел такую очень давно, уже в какой-то прошлой и совершенно чужой жизни. На ярмарке. Когда с девочкой — настоящей лесной разбойницей и ведьмой — разрешил себе быть ребенком с детскими радостями, с детскими горестями, с недетской печалью, которая уже тогда начала оседать где-то по краям радужки глаз. С Раагом тогда еще ничего не случилось, с его мамой тоже, но уже тогда какое-то смутное тревожное предчувствие поселилось в нем.

    Как будто волк затаился в диком густом кустарнике и выбрал тебя своей добычей: ты не слышишь его, не видишь, как влажно и зло поблескивают во тьме желтые голодные глаза, но зато отлично чувствуешь, и встают дыбом пушковые волосы на шее — страшно. И теперь, кажется, наконец, волку надоело ждать, и он сомкнул мощные челюсти на рааговом сердце да вырвал его из слабой хрупкой, как у больной птицы, грудины.

    Он услышал голоса. Слов не понял. Хватило только скосить глаза, мутным зрением выхватить темно-зеленые пятна — традиционные долийские одежды. Откуда он знает, как одеваются долийцы? Видимо, просто знает, и все. Зрение все еще не помогало, но отвратительный сладковатый запах смерти и страха вдруг отступил перед силой чужих рук, мозолистых, но мягких, дрожащих.

    «Почему дрожит? Боится меня? Хорошо, я и сам себя боюсь».

    Вереск. Полынь. Мята. И… что-то еще. Анис?

    Рааг осоловело моргнул, имя вспыхнуло в памяти сияющей искрой, разгоняющей туман ужаса. Хавен. Его Хранитель. Его учитель. Отец, которого у Раага никогда не было — и Рааг не может сопротивляться, снова хочется плакать, но в этот раз чувство другое: не иступленный животный ужас, а жалость к себе, усталость быть. Сердце его раскалывается и делается мягким и податливым, язык, сухой и разбухший, ощущается во рту дубовой корой. Хочется пить: но все слова кажутся гнилой горькой водой измучанной памяти. Так что слов он не выбирает.

    — Хавен. Забери меня отсюда. Пожалуйста, мне так страшно. Папа…

    Когда-то давно, когда Хавен только стал его учителем, он поделился со своим Первым секретом, личным и хрупким, как крыло бабочки. Рааг носил этот секрет в сердце и брег.

    — Знаешь, мальчик, я никогда не хотел быть Хранителем.

    — Разве не все хотят быть? — они растянулись на траве возле реки, тихо и лениво журчащей в устье. На границе зрения паслись белые, как облака галлы. Рааг прищурился и заслонил ладонью глаза, чтобы солнце не так слепило: галлы ему нравились. Честные и смелые звери.

    — Я хотел быть охотником. Хотел быть отцом. Мне тогда нравилась одна девушка: характер — ну сущая лиса. Но никого не было в клане красивее её. У нее были волосы, прямо, как у тебя — пожар. Я мечтал, чтобы у нас было много детей, таких же прекрасных, как она, и таких же бесстрашных и сильных, каким хотел стать я сам.

    — И что же случилось? — Рааг подпер щеку и заглянул Хавену в глаза. Старик редко делился с ним такими историями, так что он жадно ловил их и запоминал, если была такая возможность.

    — Лес забрал её из-за моей ошибки. Я оказался не таким хорошим охотником, как мне мнилось. Зато стал хорошим Первым, а после и мудрым Хранителем.

    — Ты… сильно винил себя?

    — По началу. Но потом понял, что есть нечто важнее моей вины. И если боги забрали её, то лишь для того, чтобы подарить мне что-то взамен.

    — Например меня?

    — Ну нет, — Хавен глухо засмеялся, — тебя мне боги подкинули.

    «Его не должно тут быть. Их не должно тут быть. Ты заперт один в собственном ужасе, и потом тоже будешь один. Это ты их нашел, а не они тебя. И не было никого, кто мог бы тебя спасти, когда ты — напуганный мальчик, остался один на один на дороге, которая тебя выбрала и протащила лицом по горячей сухой земле».

    Мысль слабая, и у Раага совсем нет сил, чтобы её удержать. Ему очень не хотелось быть одному наедине со своими поступками, так что он бросил свою истерзанную душу Хавену в руки, как в прохладную реку. Но старик отшатывается от него, как от вурдалака — и Рааг снова задыхается. Травам не скрыть смрада.

    Искра слабо вспыхивает и гаснет от вскрика Эмалиен. Рааг переводит на нее взгляд и чуть хмурится — ты же еще не родилась, крошка. И твой брат… Он вполне мог понять её гнев. Рааг не был уверен, что, если бы что-то подобное произошло с его собственным братом, он бы нашел в себе силы простить в гневе обвиненного даже и без вины.

    — Я… Просто хотел, чтобы меня любили? — невнятно бормочет он и смотрит на Хавена, не отрывает глаз от старика.

    — Нельзя любить того, кто все разрушает, — голос Хавена звенит и трескается от боли, — ты не умеешь любить, не создан для любви. Надо было понять это раньше.

    — Пожалуй, что так. Прости, старик. Я выбрал не ту тропу.

    Рааг устал. В сердце разрасталась брешь равнодушия. Такая же, как когда на небе была другая — Зеленая и Здоровая — а он сбивался с ног в поисках Валорина, который, не предупредив никого ушел доказывать себе и Хавену, что старик ошибся и принял в клан чудовище, недостойное своего места.

    Хавен тогда остановил его легким касанием руки, за миг до того, как Рааг обратился в птицу, склонился к самому лицу и заглянув в глаза сказал: «Тут нет твоей вины. Ты пытался его образумить, а оно вот как вышло. Путь не бывает прямой, как тракт: такую жизнь пытаются построить себе шемы, и такую жизнь пытаются построить всем вокруг, исправив данное богами несовершенство. Но путь долийца — лесная тропа, а лес жесток, мой мальчик. Не противься, когда он отнимает у тебя что-то, и не задавай вопросов, когда даёт».

    Валорина — какая злая насмешка Фен’Харела — Рааг тоже нашел черным угольком, хрупким росчерком памяти грифелем по листу. А рядом лежал кинжал — тот самый, который Рааг дарил ему несколько зим назад. Была в этом какая-то светлая грусть: в том, что Валорин, даже до смерти обиженный, носил с собой дорогой сердцу подарок. Раз так, то Рааг заберет его себе, и будет помнить. Память — все, что у него осталось от своей любви. Какой же он был… с затейливой рукоятью, да только никак не вспомнить.

    — Вир банал'рас, — Рааг моргает, как-то даже сонно переводит взгляд на Эмалиен. Да, вот же он. Рааг протягивает руку — нож привычной тяжестью ложится в ладонь. Он смотрит на Хавена — но Хавен уходит от него, отворачивается. Даже ты, учитель. А ведь тебя здесь даже не было. Но если был бы, ты бы ушел, ведь так было бы правильно.

    Если боги дали ему так много, Эмалиен права, отдавать надо было все, что есть. А все, что было у Раага — осколки его жалкой жизни, что впивалась всем, кто был ему дорог, под ногти и рассыпалась под ноги.

    Он перехватил нож и занес для удара в грудину: еще не больно, но страшно выдохнуть. Лучше бы Эмалиен сама его убила. Она хорошая охотница, сделала бы это одним ударом. А впрочем, все равно: в любой подобной смерти нет ни изящества, ни славы, так что какая разница, долго он будет сдыхать, или медленно. Лучше бы долго, за каждую загубленную душу.

    Ну что.

    Пора.

    Интересно лишь…

    — Как этот нож у тебя оказался?

    Казалось, даже пепел замер в воздухе. Рааг скривил губы и заставил себя подняться. Медленно. Тяжело. Но вот он уже стоит перед кланом, грязный, смердящий смертью, но равный.

    — Валорин мертв. Я сам забрал этот нож с его тела, так что ответь мне, Эмалиен…

    Если это она виновата в смерти Валорина, он убьет её. И это будет один из тех долгов, который ему получится отдать немедленно. Ужас схлынул, уступив место гневу, и это придало Раагу сил. Он заполнил Раага до самых кончиков ушей, заставил выпрямить спину.

    Да, так хорошо. Гнев — это правильно.

    — Где ты его взяла? И как вы узнали, что я буду здесь. Старик! — бросил он в спину Хавену зло и насмешливо, булькнув слезами, звеня истерическими смешинками. — А, старик! Тебе еще надо научить меня становиться птицей, что трупы клюёт. Так что же, если жизнь — лесная тропа, чтобы стать свободным, нужно убить в себе все живое? Ты тоже так сделал, когда становился Первым? Ну, что молчишь? Отвечай, когда твой Первый, твой сын с тобой говорит. И раз уж назвался моим отцом, ответь на мне: за что? За что мне это все? Чей долг я плачу от самого своего рождения? Отвечай!

    Отредактировано Рааг (2022-03-24 13:24:59)

    +2

    17

    Мархев


    - Как же так? Что случилось с тобой у долийцев?..

    [indent]Шианни смотрела долго, в зелени её глаз то ли надежда, то ли понимание. Пальцы с обломанными ногтями мнут передник, а грудь недвижима - дышит ли? Но Мархев говорит, и тонкие губы Хагрен дрогнули в блеклой улыбке - секундарно, печально и всё же искренне.

    - Если ты останешься, то тебе будет тяжело, голодно и холодно. Будет много работы и будет мало приключений. Придётся ухаживать за больными, кормить их, мыть от нечистот. Вместо неизведанных пейзажей - обломки прошлой жизни, - тихо ответила девушка, убирая за острое ухо рыжую прядь, уже не заплетённую в косичку. Некогда ей теперь прихорашиваться. Шианни подошла к очагу, подкинула туда древесные обломки, некогда бывшие частью эльфийских домов.  - Я, конечно, не могу требовать от тебя мгновенных решений и не тороплю.

    [indent]Привычными движениями Шианни подхватила старое полотенце, сняла с огня чугунный чайник с длинным носиком, из которого в прохладный воздух взвивался кружевной дымок. В пиалу со сколотым краешком посыпались сушёные травы, ароматно и тепло запахло эмбриумом и имбирём... любимый зимний напиток эльфинажных обитателей. Лика делала его лучше всех на свете - добавляла капельку мёда, молока и специй. Молока, конечно, теперь было не достать, но запах будоражил воспоминания.

    - Честно сказать, я в детстве ненавидела эльфинаж и Денерим, - всё ещё тихо, чтобы не побеспокоить раненных, произнесла Шианни. - Мечтала, что отец-долиец однажды вернётся за мной на верхом на белоснежной галле и заберёт меня туда, где эльфы ходят гордо и никто их не понукает. Мечтала, что не придётся ютиться в одной ветхой хижине с кузенами и старым дядей, что не придётся слушаться строгого Валендриана. Я хотела увидеть крылатые аравеллы, и чтобы лицо моё украсила гордая вязь, а шемы клали в штаны от страха, столкнувшись со мной, - она горько усмехнулась. - Эльфинаж причинил мне и моим людям много страданий, - что-то ломкое и страшное было в её голосе, тихом и вкрадчивом. Что-то с ней случилось, что-то отвратительное и жестокое, после чего она уже никогда не осталась прежней. В глубине её взгляда таилось нечто омертвевшее и ожесточённое. - Одна трагедия за другой. Но знаешь, что я поняла? Нет никого в этом мире, кто был бы такими же живучими как мы. Нас убивают, жгут, калечат, пытают, эксплуатируют... насилуют. Но мы стоим. Потому что мы есть друг у друга. Если ты захочешь - мы будем у тебя, хотя бы в эту зиму.

    [indent]Шианни взяла в обе ладони чашку с налитым в неё отваром и протянула её Мархев.
    - И возможно, надежда ещё есть. Король Алистер... наш новый король сказал, что с теперешнего времени у эльфов будет место с королевском Совете. Сказал, чтобы я готовилась к тому, чтобы вступить в него. Сам, собственнолично сказал, а ведь мне будет нужна помощь молодых и здоровых. И я сделаю так, чтобы наши дома были отстроены.

    [indent]Шианни с затаённым теплом посмотрела на старенькое заплатное платье, поджав бледные губы. Щеки у нее стали впалыми, от чего она опять же казалась взрослее своих лет.
    - Лика тоже всё делала для эльфинажа. Чинила нашей детворе штаны, шила одежду на зиму, когда время было. Но самое дорогое для тебя хранила, конечно же. Если тебе захочется, ты можешь остаться в вашем доме, когда мы отстроим его заново. А пока я не оставлю тебя без крова, у Аларита в лавке для тебя найдётся место. Он... будет рад тебя видеть.

    [indent]Ещё один рыжий, и ещё один сирота. Мархев должна была помнить его мальчишкой, когда он в сопровождении Валендриана появился в эльфинаже - угрюмый, молчаливый, смотревший на всех словно одичавший зверёныш. Эльфинажная детвора сильно задирала новичка, дразня его "магистром" из-за тевинтерского происхождения. Дразнили многие, но не Мархев. За её доброту (а ещё - в тайне - за красивые буйные кудри) молчаливый мальчик подарил ей эмбриумный цветок, цвета её волос. И очень грустил, когда она покинула родные места в поисках новой жизни.

    Рааг


    Конец близок. Кинжал - дрожащее жало - дрожит, но в руках ещё должно быть достаточно силы, чтобы покончить с этим кошмаром длиною в жизнь. Все проблемы разрешить одним лишь движением, и не смотреть в лицо страшным последствиям чужих смертей, которые упрямая совесть хочет навьючить на надорванную спину. Он не старик, всего лишь мальчишка, но в его детстве нет ничего от невинности. Он с малых лет, преступник, осуждённый за каждый сделанный вдох, за кровь в собственных венах, за сердце в своей же груди.

    [indent]Но где-то на самом краю обрыва - отступается, и злоба в глазах Эмалиен чернеет и коптит.
    - Как ты смеешь, наглец? - голос ярый, истерический как у взбешённой гарпии. - Кто дал тебе право задавать вопросы на месте преступления?!..
    [indent]Но Хавен всё-таки остановился на его зов. Замер, согбенно опираясь о свой посох и душа молчанием, а потом развернулся.

    - За что?.. Ты спрашиваешь меня: за что. Но разве я должен знать ответ? А может быть она знает?

    [indent]Старческая рука взмыла вверх - скрюченная, как лапа хищной птицы. Глупый жест, учитывая, что ничего не изменилось? Но что-то дрогнула в самой материи мира, да так, что только колдун бы смог почувствовать. И вдруг раздался звук. Странный, неприятный: что-то булькало и сипело, скребло надорванной хрипотцой.

    Здесь. Прямо под ногами.

    - Боль... б... боль... б-больно...

    [indent]Обугленная мумия у ног Раага зашевелилась, мерзко хрустя спёкшимися суставами, сочась розовым бульоном сварившейся сукровицы из лопнувших обгоревших ран. Почерневшая кожа пошла розовыми парными трещинами, а чёрное исказившееся в предсмертном крике лицо обрело жизнь. Там, где кожа лопнула, сломалась хрустящей корочкой, обнажились опалённые кости - бело-розовый минерал с чёрным калением в коричневой окромке. Ломкие пальцы в агонии скребут лысый череп в капюшоне сгоревших оплавленных волос, снимают ошмётки кожи, и слышен нечеловеческий хрип и плач из глубин сожжённой гортани:

    - Т-так... б-больно... м-мой м-мальчик... т-твоя магия... жжётся... жжётся... жжётся...

    [indent]Одуловатое обгоревшее лицо, в котором всё ещё к ужасу можно было угадать некогда родные черты, исказилось в гримасе страданий и ненависти. Оно открыло пустые розовые глазницы, из которых вытекло что-то желтовато-кровянистое, и Рааг не мог видеть, но мог почувствовать на себе этот взгляд.

    - Я л-любила тебя... любила... любила!.. ЛЮБИЛА! Почему ты меня убил?
    [indent]

    [icon]http://forumupload.ru/uploads/0019/4f/84/315/275937.jpg[/icon][status]I will make you hurt[/status][nick]Демон[/nick][LZ]Пришедшее из Тени эхо. [/LZ][sign]I wear this crown of thorns
    Upon my liar's chair
    Full of broken thoughts
    I cannot repair
    [/sign]

    +2

    18

    Мархев неопределённо махнула рукой куда-то в сторону двери. Не важно, что там случилось с ней у долийцев. Вроде бы, ничего плохого-то с ней и не произошло - долийцы приняли её, услышав историю, дали еды и научили стрелять и ухаживать за галлами. Это была неплохая кочевая жизнь - Мархев многого повидала и узнала. Но с другой стороны, сколько кривых взглядов от эльфской молодёжи, сколько недовольных бурчаний от стариков. Даже привыкнув к ней, даже научив её многому, они всё равно называли её плоскоухой. Как она ни пыталась. Видать, для долийцев ей нужно было расшибиться, и даже тогда они не признали бы её своей. Горделивые и спесивые - ханжи и предатели. Все до единого.

    В воздухе запахло пряным эмбриумом и имбирём. И так больно сжалось от ощущения, что она не учуяла знакомого запаха молока. Мархев до сих пор не уверена, где Лика умудрялась достать его даже в самое сложное время. Она не отрывала взгляд от своих ладоней, медленно сжимая и разжимая их, будто пытаясь почувствовать себя, вспомнить, что это её руки. Всё казалось таким ненастоящим, таким чуждым, будто она - не она, но лишь девочка из чьего-то рассказа. Ведь не должно быть так плохо, правда? Не может оно так быть.

    -...насилуют.

    Что-то было страшное именно в этом слове, в том, как Шианни произнесла его, от чего внутри всё залило липким холодом. Мархев неуверенно подняла на неё глаза, не зная, стоит ли заглядывать ей в лицо. Смотреть в глаза той, что всю переломало от череды трагедий и несчастий. Будто страшась увидеть уродливо сросшиеся переломы, с которыми Шианни должна была жить дальше. Тащить всю эту боль с собой до конца. Пока не...

    Эльфийка тряхнула густой копной кудрей и опустила взгляд на чашку в ладонях Шианни. Медленно и неуверенно протянула ладони, касаясь кончиком смуглого пальца скола на посуде - чтобы почувствовать себя живой. Скол больно уколол палец, нагретая напитком глина приятно обожгла ладони. Мархев чуть покачала напиток, наблюдая, как травы качнулись вместе с кипятком внутри.

    - На самом деле, они не ездят верхом на галлах, - негромко отметила Мархев, усмехнувшись. - Я как-то раз забралась на одну, так мне такого нагоняя дали. И "крылья" у аравелей прохудились - я зашивала. А с шемами они иногда торгуют, деваться-то больше некуда. Они не лучше.

    На рассказе о короле Мархев медленно закивала: "Да-да, я слышала..." - негромко отметила она и тут же нахмурилась. Откуда она слышала? Она ведь даже не знала, кого сейчас посадили на трон. Но образ короля внезапно сам по себе вспыхнул в памяти. Мархев вновь зацепилась пальцем за скол на чашке, пытаясь вернуть себя на землю, но не получалось - голова будто была в тумане, будто была наполнена густой ватой, сквозь которую виднелись образы. Но, будто выныривая из тумана сознания, она вновь уставилась на Шиани, что упомянула Аларита.

    Да, Аларита она помнила хорошо. Мальчишкой его привели в эльфинаж. Молчаливого и мрачного - конечно, каким ещё будешь после рабства. Он смотрел на всех волчонком, особенно на тех, кто дразнил его магистром, и не любил, когда Мархев касалась его плеча, чтобы поддержать. Все они там из Тевинтера мрачные.

    "Кто все?"

    А ещё он подарил ей цветок. Мархев тогда даже не захотела, чтобы мама пересушивала его на любимый чай, а всё таскала в волосах пока он совсем не истрепался и не завял. А мальчишки за это дразнили Аларита ещё острее, от чего тот багровел и мрачнел ещё сильнее, и уходил обратно в лавку, не желая слушать насмешки. Впрочем, после сильного подзатыльника смуглой веснушчатой руки шутник быстро замолкал и, иногда получая пинка для разгона, отправлялся помогать старшим, потому что "Нечего тут того-сего". Тогда начинали хихикать и над ней, но за такое "хи-хи" можно было нарваться и на драку с не в меру боевитой Мархев.

    - Хорошо... Да, хорошо, - она закивала, в последний раз потерев палец о скол чашки и отставила её в сторону, так и не притронувшись к напитку. - Я думаю, я найду и спрошу. Спасибо, Шианни за...

    Мархев посмотрела на Ликино наследство на столе и как-то неуверенно сгребла его и прижала к груди.

    - За всё, в общем. Спасибо. А чай лучше дай Цириону, мне, почему-то, совсем не хочется...

    * * *

    Мархев быстро пересекла эльфинаж, стараясь не смотреть никому в глаза. Меньше всего на свете ей хотелось встречи с кем-то из старых знакомых, что могли засыпать вопросами о возвращении и воспоминаниями о Лике. Сейчас эти мысли больнее всего резали сердце - мама заслужила гораздо лучшего и большего. И ощущение, что Мархев бросила её, не отпускали. Они все были рядом, а она - нет. И оттого становилось тошно от себя и больно внутри. Была небольшая надежда на то, что Аларит сохранил свою склонность к молчаливости, и не начнёт рассказывать ей о том, как Лика помогала эльфинажу всё то время, что Мархев была вдали от дома. Было бы хорошо.

    Лавку она нашла быстро, но узнала не сразу - вся заколоченная и заделанная, видать, её чинили одну из первых. Скорее всего, сейчас она служит больше складом чем местом для торговли. Логично - задняя комната там действительно достаточно просторная. Для дома-то в эльфинаже особенно. Мархев застыла перед дверью, неуверенная в том, стоит ли ей постучаться или просто заходить. Во времена, когда это была лавка, стук был бы бессмысленной вежливостью. Но эти времена давно прошли, и сейчас это скорее всего чьё-то временное пристанище.

    Помявшись ещё немного, она всё же решилась постучаться и, не дожидаясь ответа, толкнула дверь и быстро юркнула внутрь. В лавке было прохладно и, кажется, где-то пробивался мерзкий сквозняк. Мархев огляделась по сторонам, пытаясь вспомнить, что где стояло когда-то. Прилавок, шкаф, который сколотил их слесарь, чтобы расставить на нём товары. А под потолком, в глиняном горшке, висело растение, и кто-то даже ухаживал за ним, потому что оно никогда не вяло. Сейчас его, конечно же, уже не было - скорее всего, оно не пережило Мора, или кто-то снял его, потому что горошок был где-то гораздо нужнее.

    - Аларит? - негромко позвала она, зябко потерев плечи. Кажется, в ответ на её голос, она услышала какой-то шум в задней комнате, но не более. Мархев так и осталась у двери, вспоминая, что всё ещё неуклюже прижимает к груди мамино наследство, отчего она стала быстро запихивать его в дорожную сумку, чтобы руки освободить.

    +2

    19

    Внутри что-то нехорошо булькнуло. Плечи Раага дрогнули раз-другой, а затем сам он весь сложился пополам, как сухая ветка, и засмеялся, зло и отчаянно. В уголках глаз вновь выступили горячие слезы, легкие болели, истерика прошибала с головы до пят, как если бы мальчишку били по голой спине вымоченной хворостиной. Казалось, все вокруг застыло, даже снежный горячий пепел перестал сыпаться с небес — весь бродячий театр абсурда, который отчего-то назывался рааговой жизнью, замер, пока он рыдал и хихикал над неотвратимостью своих поражений. 

    Рааг смеялся. Эльфы молчали.

    — Место преступления, ха, какие умные слова знаешь, da’len, — слова вырывались вперемешку с смешками. Рааг выпрямился, прищурился и сделала два неровных шага в сторону Эмалиен, — и ведь не побоялась в этот раз сама прийти, смотри-ка, и голосок прорезался. А как Валорин пропал, так искала себе помощников, боялась сама идти, будто, — он склонил голову, заглядывая Эмалиен в глаза, — знала, что можешь там найти и боялась найти. Так почему же Валорина я сам хоронил, а на мать мою ты пришла поглядеть и обвинить меня в том…

    В том, что сама не видела! Её тут не было, не было!

    —… О чем понятия не имеешь? Да и не рассказывал я тебе, как mamae умерла, так что раз уж пришла, Эмалиен, спроси себя, кто дал тебе право говорить на месте моего преступления и чьими глазами ты смотришь. И раз уж ты вмиг стала такой смелой, da’len, — Рааг подошел к ней совсем близко и вложил нож Валорина в чужие горячие пальцы, — имей смелость вынести приговор. Только сначала спроси себя кому и за что. Мне — за преступление, которого ты даже не видела, но тебя заставляют на него смотреть, или может быть снова мне — за то, что брат твой бегал за мной, как волчонок, за то, что я любил его и не смог найти правильных слов, или может быть Хавену, — Рааг обошел Эмалиен со спины, положил вымазанные руки ей на плечи и развернул в сторону Хавена, вмиг становясь словно бы выше. — Старику, за то, что принял меня в клан, разрушил твою семью, не слушал Валорина и кормил его пустыми обещаниями. Или может быть себе, — пальцы сжались на чужих плечах сильнее, Рааг наклонился к самому уху Эмален, хохотнул и сипло выдохнул, — потому что сука трусливая?

    Мир снова пришел в движение за несколько ударов сердца. Рааг вздохнул, руки его скользнули ниже, превращая захват в объятья, он уткнулся Эмалиен носом в затылок и прикрыл глаза.

    — Пока гнев снова не съел тебя, дай я скажу. Я прощаю тебя. Хотя Валорин мертв и мне больно даже спустя столько лет — я любил этого мальчика, вас обоих любил, ты это знаешь. Простил Хавена, потому что толку злиться на стариков за то, чему их не научили другие старики? Валорин виноват в своей гибели сам, но, — он обнял Эмалиен крепче, выдыхая слова ей в волосы, — я и его простил. И ты тоже должна его простить. Хотя бы попытайся, ведь это единственное, что любимые оставляют нам — возможность простить их после того, как они умерли. Это все, что осталось у таких, как мы — понять, что выше всех законов может быть любовь. Выше прав – милость. Выше справедливости может быть прощение. И мне кажется, что этой формулы достаточно для тех, кого мы впустили в своё сердце вместо ножа.

    Он отпустил девчонку и вернулся обратно, где стоял, к своей маме, не оглядываясь — ударит в спину, и пусть, это станет местом её преступления, развернулся и выставил открытые ладони вперед. На сердце было пусто и сухо — кажется, Рааг больше говорил с собой, чем с Эмалиен, и почему-то эти слова смыли пепел с его сердца. 

    — Будь смелой, Эмалиен, давай. Выноси приговор и задавай вопросы. Может, старик даже тебе ответит. А, старик?

    Хавен наконец развернулся, как старый дедушка дуб, и Рааг замер — с взмахом старческой руки искрящаяся нить нервного полубезумного смеха наконец оборвалась, и вся спесь покатилась серебряным бубенцом куда-то в пятки. Кровь отхлынула от лица, и Рааг невольно отшатнулся, когда тело у него в ногах пришло в движение.

    — Отпусти её, — стеклянным голосом процедил он, — отпусти её, ей же больно. Ты совсем сошел с ума, если колдуешь такую мерзость, у тебя нет ни жалости, ни чести.

    На мгновение он даже пожалел, что отдал нож Эмалиен — в конце концов, это же был его нож, он сам забрал его — Рааг был готов убить Хавена прямо здесь и сейчас. Когда-то давно, долгие годы спустя, он спрашивал своего учителя о возможности поднимать мертвых, но Хавен запретил даже думать о таком вмешательстве. Любое осквернение могил порицалось, даже если дело касалось их собственной истории, сами усыпальницы старались не трогать, чтобы не потревожить души усопших.

    К горлу подкатил вязкий кислый ком тошноты — и если бы они с мамой не ели в последний раз три дня назад, Раага непременно бы вырвало. Он заставил себя опуститься перед ней на колени, повернувшись к клану спиной, сложил руки замком на бедрах и замер. Внутри что-то билось с мерзким звонким хрустом.

    — Любила меня. Да. — Он кисло улыбнулся самым краешком губ, сверля взглядом костяшки своих пальцев. — Когда-то ты и правда любила меня, mame, я почти об этом забыл. И ты об этом забыла тоже. Даже не так, ты… любила мальчика, которым я был когда-то давно. Но я изменился, mamae. И ты тоже изменилась, и эти два изменившихся существа уже не смогли полюбить друг друга, они любили лишь память о любви. Я это знаю, mamae, и я простил тебя за это. Ты ненавидела меня, потому что я уже не был тем ребенком, которого ты любила, которого ты хотела вернуть, который, как ты думала, все еще был где-то здесь.

    Рааг поборов брезгливость обхватил руками то, что осталось от материнской кисти — под его пальцами хрупкая кожица лопалась, и наружу сочилась сукровица с чем-то другим, отвратительно желтым, — и прислонил к груди туда, где билось его сердце.

    — Но его здесь не было. Я был здесь перед тобой весь, но ты ослепла от горя, и любила мальчика, которого не было. А затем и я ослеп — от боли и гнева, от любви к матери, которой тоже уже не существовало. Так что, прости меня Нисса. Моя mamae умерла давным-давно, и это не ты. Перед тобой я виноват тоже, но и потом я убил множество elven, и шемов тоже. Для того, чтобы мальчикам и их мамам не приходилось проходить нашей дорогой бесконечных потерь. Ты очень старалась, Нисса. Я буду помнить об этом, но твой путь закончился. Я нашел тех, кого полюбил, и кто смог полюбить меня даже таким, каким ты не смогла. Отдыхай. Ты уже достаточно сделала.

    Рааг выпустил её руку, неловко распрямился. Сам не заметил, как вновь начал плакать, но уже по-другому — эта грусть и усталость были светлыми. Здесь ему было делать нечего, и надо было решать, что ему делать дальше. Клан все еще стоял за спиной, усталый разум уколол вопрос, как же они отсюда будут возвращаться в Орлей. Клан-то и в Ферелдене никогда-то и не был, а тут такой путь.

    — Отпусти её, Хавен, — повторил он, не оборачиваясь, — и начни наконец решать проблемы в своей семье. Я устал хоронить тех, кого люблю.

    Отредактировано Рааг (2022-04-14 12:32:10)

    +2

    20

    Мархев


    Серые стены в пятнах свежезасохшей глины, большой зелёный ковёр с пожжёнными краями давно истёрся, но всё-таки добавлял лавке уюта. Полки по большей степени теперь пустовали, и всё-таки здесь было много вещей, спасённых от пожаров и скверны. Бочонки, ящики, аккуратно сложенные и скрученные мотки ткани - здесь была заметна твёрдая хозяйская рука. Это был не строгий порядок, которому подчинялись вещи, это был порядок, в котором каждая вещь нашла своё место и была по достоинству оценена.
    Стук и звяканье стихли, и из дверного проёма должен был выйти не по-детски серьёзный рыжий мальчишка-тевинтерец, но появился кто-то другой. В его руках мотки бинтов, блестящие от пропитанных лечебных составов. Один из таких же бинтов стягивал его голову, скрывая глаз, вместо которого тёмнело бурое пятно с оранжевой кромкой - словно дыра глазницы. Даже несмотря на очевидное недоедание, эльф был крепок в плечах и жилист, и предплечья его из под засученных рукавов казалось были обмотаны канатами жил и вен под исчерканной шрамами кожей - рабочие руки. Он был совсем другой: телом - мужчина, но взгляд единственного здорового глаза напоминал о нелюдимом и серьёзном мальчике, который не любил дурацких вопросов.

    "Долийцы - никакие не волшебные лесные воители, они грязные, оборванные и злые. Обыкновенные нищие бандиты и убийцы, ничем не лучше нас, - говорил юный Аларит когда его спрашивали о долийцах, что спасли его. - И чего о них думать вообще? У вас есть свой дом, своя земля, и вы можете делать её лучше. Всё, ради чего стоит бороться - у вас под самым носом."

    - Да? Что-то случилось?.. - он окинул взглядом пришелицу, не признав в ней никого из своих соседей, заметил кулёк в её руках, взглядом скользнул по рыжим вихрам, вернулся к лицу... и наконец понял, кто перед ним. Два слога сорвались с суровых тонких губ, и всё ещё слышен был далёкий отголосок сглаженного годами тевинтерского акцента. - Мархев.

    [indent]Он вышел ей навстречу и отложил бинты в сторону, рядом с весами на которых обычно отвешивал зерно для посетителей. Вдруг стало ясно, что ростом он вытянулся почти до человеческих мужчин, и так и не научился вовремя подстригать рыжей чёлки из-под которой смотрел так неприветливо.
    - Это ты... ты вернулась, - он остановился, явно переживая какие-то воспоминания. Изумление исчезло с его лица, когда Аларит вспомнил. Казалось бы, стало попрохладнее. И хотя он не говорил этого, Мархев могла бы как-то слишком ясно представить о чем он думает.

    "Эльфийский юноша забрался на стену, чтобы смотреть как удаляется девчачий силуэт, он не слышит, как издалека на него орёт шем-стражник. Он думает о том, как может она оставить их всех позади, в прошлом, и уйти куда-то в новое непонятное будущее? Как может оставить свою стареющую мать одну-одинёшеньку, когда здоровье её бывает столь шатко? Силы, надежды, чаяния, любовь и здоровье были вложены в эту девчонку - и она выросла красивой, крепкой... и неблагодарной. Забрала сердце матери с собой, а с ним прихватила и его. Детские чувства - глупость, пшик, рябь, дурь. И всё-таки мальчик-подросток тогда решил, что уж он-то не уйдёт. Он не будет одним из тех, кто убегал за парящим в небе журавлём, оставляя в одиночестве прирученную раненную синицу на верную смерть."

    - Не думал, что ещё увижу тебя, - всякое изумление пропало с его лица, оставив Аларита таким, каким он был обычно. Задумчивым, аккуратным и собранным. - Ты... насовсем? Или по делу?

    [indent]Он хотел было проводить Мархев внутрь, как вдруг из-за прикрытой двери раздались громкие голоса. Что-то происходило снаружи. Нахмурившись, Аларит быстро оказался у выхода из лавки и распахнул дверь, увидев сборище эльфов. Все они толпились вокруг чего-то и гомонили, да так что не разберёшь.
    - Что такое? Что происходит? - Аларит сбежал по ступенькам своей лавки, приближаясь к жителям эльфинажа, которые были здесь все до единого.
    - ...Валендриан!..
    - ...неужели?!...
    - ..Создатель, как же это возможно!..
    - ...вернулся?!..
    - ...вернулся!..

    [indent]Толпа поглотила Аларита, и он пробрался к группе эльфов вокруг которых суетились эльфинажные. Седой старик с длинными белыми волосами, опирался одной рукой о трость, а второй обнимал Шианни, что плакала у него на груди. Валендриан, ещё более постаревший, но всё-таки живой и невредимый. А с ним ещё несколько эльфов, тоже старых или больных.
    - Валендриан! Но как же так?! - Аларит вмиг оказался рядом со старцем, обняв его и Шианни, и изумлённая радость на его лице была столь непривычна, сколь искренна.
    - "Хозяйка" отпустила нас. Мы были слишком стары и бесполезны для неё, и за добрую службу она позволила нам обрести свободу. Нам всем, - он обвёл рукой остальных, которые тоже обнимались с вновь обретёнными семьями, соседями и друзьями.
    - Кейли! Гетон! Дилуин!.. - раздавались голоса тех, кто узнавал своих близких. И слишком странным оказалось услышать короткое:
    - Ты?! Ах, ты в порядке! Но ты же... ты же была совсем больная и... умерла?
    - Нет, не умерла! Потеряла сознание просто. Везучая, тот лекарь её прямо-таки с того света вытащил! Хорошо хоть похоронить не успели!
    - Лика, как хорошо, что ты вернулась! Как вовремя. Лика, посмотри, кто к нам вернулся...

    [indent]Толпа разошлась. И действительно, она стояла там. Маленькая, сухонькая, хрупкая и ломкая. Улыбалась, трясущими руками пожимая руки старых знакомых, утирала слёзы с морщинистых щёк с болезненной нежностью во взгляде. Озиралась, влажным взглядом ища и не понимая, о ком же они ей говорят.

    Рааг


    [indent]Смех Раага был не громким, но прозвучал как раскат летнего грома. Их - судей и палачей - передёрнуло, а лица обратились каменными масками плохо сдерживаемого гнева. Эмалиен в руках юноши должна была найти сил чтобы вырваться, но отчего-то оставалась в них бессильной заложницей, мелко трясясь от переполняющих её чувств. А когда он выпустил её - отпрянула как если бы он жёг своими прикосновениями и её.

    [indent] Клокочущие рыдания из вывихнутой челюсти текли кислотным ручьём:
    - За что мнн-н-не это? З-з-за что? Чем я зас-с-с-служила ТАКИЕ м-муки?.. - когда Рааг взял её за руку, она повернула это лицо к нему.  - М-мы могли ссссссоритьсся. Ругатьссся. Рассстатьсссся. Но я горю! Горю! Мне больно! БОЛЬНО! БОЛЬНО!..

    [indent]Но Хавен не прекратил своего колдовства. Крючкопалая птичья лапа сжалась в кулак и мать Раага вздёрнуло, с позвоночным треском выгнув спину дугой, заставляя прогнуться назад и открыть небу одуловатое лицо в слезающей шкурке лопнувшей кожи. Сиплый стон разорвал гортань сожжённой, но сыновние слова и прикосновения возымели свой эффект.
    [indent]Костяшки пальцев в сожжённой плоти сжали живую ладонь Раага в ответ. Жёлтая слизь, текущая из глазниц, смешалась с окрашенными кровью слезами. Нисса плакала и содрогалась в смеси агонии и сожалений, чьё пламя обжигало сильнее любого магического огня. Маленький мальчик с большими глазами тянет к ней ручки с крохотными пальчиками. Его кудряшки блестят на солнце как янтарь, его маленькие острые ушки розовые и смешные. Он любит её безусловно, её, брошенку, ненужную, обыкновенную, в его глазах она - всё. Героиня, самая лучшая, самая важная. Каким бы отбросом ты ни был в этой жизни, твоё дитя будет любить тебя доверчиво и с открытым сердцем, только люби его в ответ. Не загуби, не истерзай, не искалечь существо, что отдаётся без остатка в надежде получить хоть сколько-то заботы.

    - Мне... жаль. Мне так... жаль, - обгоревшие пальцы коснулись испачканной пеплом щеки и вдруг истлели и рассыпались в серый прах, который подхватил завывающий ветер. Там, где прежде лежала Нисса, осталось лишь чёрное пятно.
    [indent]Что-то происходило. Полотно реальности, прежде такое ясное, полное осмысленных деталей, задрожало и начало смываться на грани периферийного зрения. Фигуры клановцев, стоящих перед Раагом, скрючило, их пропорции едва уловимо исказило и было в них что-то неправильное. Неужели у Эмалиен появился горб? Или она просто так скрючилась из-за поедающего её гнева? И усмешка ли это на лице Хавена или его лицо и правда уродливо поплыло?..
    [indent]Живая рябь тронула горький воздух, когда раздался голос. Он не имел источника, он звучал отовсюду - из шевелящихся уст изуродованных странной метаморфозой долийцев, из шелеста листьев, из дыхания ветра, и даже из-под собственной кожи Раага.

    - МЁРТВЫЕ НЕ ДАЮТ ПРОЩЕНИЯ. МЁРТВЫЕ РАССЫПАЮТСЯ НА ЧАСТИЧКИ БОЛИ И СТРАДАНИЙ, ДАВАЯ ИМ НОВУЮ ЖИЗНЬ ПОЛНУЮ ГОЛОДА И НЕУМОЛИМЫХ МУЧЕНИЙ. СКОЛЬКО ДЕМОНОВ ТЫ ПОРОДИЛ ЗА ВРЕМЯ СВОЕГО ЖАЛКОГО СУЩЕСТВОВАНИЯ? СКОЛЬКО БЛАГОДЕТЕЛЬНЫХ ДУХОВ БЫЛИ ИЗУРОДОВАНЫ ТВОИМИ ПОСТУПКАМИ? ТЫ, С УЛЫБКОЙ ИДУЩИЙ ПО ТРУПАМ. ТЫ ЗАДОЛЖАЛ НЕ ТОЛЬКО ЗАГУБЛЕННЫМ ТОБОЮ БЛИЗКИМ. ТЫ ЗАДОЛЖАЛ ВСЕМ ТЕМ, КТО ВОЕТ ОТ ТВОЕЙ БОЛИ ПО ТУ СТОРОНУ ТЕНИ. ТЕПЕРЬ ТЫ ЛИБО НАСЫТИШЬ НАШ ГОЛОД ЛИБО УМРЁШЬ.

    Они подступали к нему. Олафин, Эмалиен, Хавен - в крови и синяках, бледные словно застывший воск. А за ними появились другие. Валорин, стиснувший зубы в приступе ярости. И многие другие. Все те, кто хотя бы на мгновение ощутили боль, страдание, обиду или страх. Они шли на Раага, окружая его, шепча, обвиняя.
    - Ты предал, - шептала чья-то скорбная тень.
    - Убил, - хрипел юный мертвец, протягивая тонкие руки с нашитым на рукав знаком Инквизиции.
    - Обманул, - плакала длинноволосая красавица.
    - Оставил одну, - тихо буркнула маленькая черноволосая девочка с жёлтыми глазами. У неё на руке красная ленточка, которую она сорвала бросила Раагу под ноги. - Я думала мы будем вместе. Я бы научила тебя магии и ты бы не убил свою мать. Из-за тебя я больше никогда никому не поверю и закрою своё сердце на замок. Неужели ты не сожалеешь?

    Сожалеешь. Сожалеешь. Сожалеешь.
    Это слово беззвучно наполняло собой мир, который потихоньку осыпался у Раага под ногами.

    [icon]http://forumupload.ru/uploads/0019/4f/84/315/275937.jpg[/icon][status]I will make you hurt[/status][nick]Демон[/nick][LZ]Пришедшее из Тени эхо. [/LZ][sign]I wear this crown of thorns
    Upon my liar's chair
    Full of broken thoughts
    I cannot repair
    [/sign]

    +2

    21

    Он вышел и он совсем иной - будто высушенный болью и ужасом потерь. И так ужасно своей очевидностью бурело пятно на бинтах там, где должен был быть глаз.

    — Это ты... ты вернулась, - Мархев болезненно улыбнулась, по привычки протягивая руку, чтобы смахнуть отросшие волосы с его глаз. Она - будучи для всех в эльфинаже как старшая сестра - частенько так делала, не стесняясь прикосновений. Будто они всё ещё дети, а она собирает ему волосы назад, бурча, что возьмёт у мамы ножницы и обрежет ему эти пателы, чтобы не мешались больше, а то ничего из-за них не видит. Естественно, не замечая при том, что мальчишка за суровостью и отросшими волосами прятал застенчивость и пугливость в новой среде.

    Впрочем, услышав прохладу в его голосе, она отдёрнула руку, будто обожглась о край чёлки и тут же сжала ладонь на тканевом кульке, виновато опустив взгляд в пол.

    — Ты... насовсем? Или по делу?

    - Не знаю, - честно призналась она, пожав плечами. - Как получится. Сейчас я тут. Хочу помочь. А там...

    Она поджала губы, оглянувшись по сторонам, нервно переминаясь с ноги на ногу. Шианни хоть и сказала, что Аларит будет рад её визиту, но что-то Мархев не сильно была в этом уверена. Наверное, она просто от него отвыкла. Часик проведёт в его обществе и вновь вспомнит, что он всегда был такой - отстраненный, молчаливый и закрытый. От него не приходилось ждать ни бурной радости ни праведного гнева. Наверное, эта прохлада была почти исцеляющей, если подумать.

    - Шианни сказала обратиться к тебе, - начала она, потеребив край кулька смуглыми пальцами. Аларит выдохнул, кивнул, сказав, что она может задержаться здесь, и место ей действительно найдётся. Мархев негромко поблагодарила его за это и, отложив кулёк в сторону, осмотрелась по сторонам. Хотелось спросить, что с ним было всё это время. Ведь он, кажется, действительно расстроился, когда Мархев рассказала ему, что хочет найти отца. Большинство-то друзей напротив, поддержали рыжую егозу, но только не Аларит. Он даже на неделю перестал с ней разговаривать - обиделся, что ли. Впрочем, незадолго до её тайного ухода, они всё же сумели поговорить. Почти попрощаться. Это хорошо, что им удалось. Было бы жаль, если бы...

    "Нет, не хочу думать. Он жив. Это хорошо. Я рада."

    И эта радость отозвалась лёгким щекотанием в районе груди. Ведь Аларит всегда был к ней добр - тогда это казалось просто благодарностью за то, что она разгоняла стайку хулиганов, но сейчас, когда они оба выросли, вытянулись, стали иными...

    Они не успели обменяться иными словами, как с улице зашумело. Гомон людей, вскрики, плач. Мархев нахмурилась и двинулась к двери следом за Аларитом, снимая лук из-за спины. Рука скользнула к бедру, пытаясь нащупать там стрелу.

    "Кто в клане носит колчан на бедре, на поясе? Он у нас всегда был за спиной..."

    Мар тряхнула кудрями, на ходу вытягивая стрелу из колчана и вырываясь за дверь следом за Аларитом. Если пришли нести зло, то стрелой она ответит. Но не было зла, не было вторженцев. В воздухе витало волнение, восторг и всхлипы были от счастья а не от страха. Мархев неспеша убрала стрелу обратно, но лук так и остался в руках.

    Валендриан вернулся.

    Он был не один - старики и больные были с ним. Как только добрались - не понятно? Мархев нахмурилась и потёрла пальцами лоб, пытаясь вспомнить. "Валендриан пропал — его забрали в рабство" - сказала Шианни. Рабство везде запрещено. Везде, кроме Тевинтера. А до него отсюда много лиг. И как они их преодолели? Пешком? Или их "хозяйка" была так добра, что выделила им транспорт? Верится с трудом. Мархев не торопилась предаваться общей радости, так и осталась у крыльца лавки, не выпуская лук из рук.

    — Лика, как хорошо, что ты вернулась! Как вовремя. Лика, посмотри, кто к нам вернулся...

    Внутри всё сжало болью и ужасом. Всё смёрзлось льдистой коркой. Руки, сжимающие оружие, побелели. Мархев попятилась назад, но пятки ткнулись в лестницу лавки. Она нервно сглотнула вязкую слюну. Ладонь потянулась к шее, туда, где должен был висеть камень на шнурке.

    Какой камень?!

    Это было что-то важное.

    Кто тебе его дал?!

    Что-то безумно важное.

    Почти спасительное.

    Но никакого камня на шее не было. Дыхание стало прерывистым и нервным, Мархев хотелось бежать, но ноги будто вросли в землю. И вот, немного сбитая с толку усталостью и долгим путешествием, мама наконец-то её замечает. Сухенькая, невысокая, тонкая - волосы, что некогда были рыжими, побелели, покрылись инием старости. Щеки блестели от слёз. Мархев ощутила, как предательски задрожали губы, как опустились уши, будто стремясь прижаться к голове. Как у напуганной кошки. Узел внутри становился плотнее.

    - Я хочу помнить... Даже если очень больно... Я не хочу забывать... Эта память делает меня мной... - слова тихим бормотанием складывались в вязь. Она не была уверена, откуда эти слова, она лишь чувствовала, что говорит их не в первый раз.

    Кому ты это говорила?!

    - Но... Это было весной... - тихо говорила она, так тихо, что вряд ли бы кто-то мог её услышать. - Это было до Мора. Я помню, они говорили, что ты его не застала, так как же...

    Мархев недоверчиво взглянула на мать, не решаясь ни убежать ни подойти, так и стояла, глядя на неё, а внутри всё тряслось от лёгкого ужаса и непонимания. Её просто не должно было быть здесь, но вот она, пред ней. Она должна радоваться, кинуться к ней, поднять на руки, показать ей, что стала сильной, такой, какой должна была быть. Но внутри всё смёрзлось и лишь замешательство и недоверие во взгляде, и побелевшая рука, сжимающая лук.

    +2

    22

    Пространство вокруг рассыпалось, двоилось и смешивалось, как детский рисунок, на который смотришь через пузатое витражное стекло. Рааг невольно попятился, хотя отступать было некуда, лицо его болезненно дрогнуло, но разум, наконец, словно очистился. И чем больше искажалось пространство вокруг, тем яснее становился взгляд, тем парадоксально тверже становилась земля под ногами. Глаза все еще невыносимо слезились. Он сцепил зубы до скрежета, невольно прижал уши, с тревогой встречая все новые знакомые и малознакомые лица. Не было худа без добра; он наконец с понял, где находится, и что все происходящее — не больше, чем игра с его разумом и чувствами. Игра жестокая, игра грязная, но, на его счастье, противник решил зайти сразу с самых сильных фигур и не рассчитал, что чем больше шкаф, тем громче он падает. А еще не рассчитал, что Раагу было уже далеко не двадцать лет, когда в его жизни не было ничего кроме пустоты, вины и страха перед неизвестностью — только бьющаяся в висках жажда выжить, найти, наконец, свое место, опрокинуть на свое прошлое склянку чернил и забыть обо всем, как о долгом страшном сне без конца и края.

    —  Да ты у нас жадина… — пробормотал он себе под нос нервно хмыкнул, наблюдая за тем, как у его семьи гротескно выламываются кости, как тела их искажаются и пухнут, распираемыми чужими эмоциями. Рааг не был уверен, что лишь его собственными.

    — ТЫ, С УЛЫБКОЙ ИДУЩИЙ ПО ТРУПАМ. ТЫ ЗАДОЛЖАЛ НЕ ТОЛЬКО ЗАГУБЛЕННЫМ ТОБОЮ БЛИЗКИМ. ТЫ ЗАДОЛЖАЛ ВСЕМ ТЕМ, КТО ВОЕТ ОТ ТВОЕЙ БОЛИ ПО ТУ СТОРОНУ ТЕНИ.

    Так уж и с улыбкой мрачно подумалось ему, и уголок рта предательски пополз вверх, нервно и ломано. Рааг задавил в себе очередной рвущийся из груди нервный смешок и повел плечами, распрямляя спину. На всякий случай, поднял руку к лицу и легким движением пробежался от брови к губам, мягко скользнув по переносице, стирая дорожки слез. Ну уж нет, не для него эти слезы. Шрамы были на месте, и едва-ощутимые черточки, и глубокие, они были настоящим писанием всего пройденного пути, заменой так и не нанесенному валласлину, самосбывшимся пророчеством его матери про единственное достойное такого как он служение единственному достойному такому как он богу. Нет, не богу, Фен’Харел освободил его от богов, всех их освободил и сделал свободными. К сожалению, свободными от всего, кроме привязанностей, горя утрат, несвободными перед любовью и её последствиями.

    — Так значит ты обвиняешь меня в том, что я жив и что не утратил способность хоть что-то чувствовать по этому поводу? — обратился он сразу ко всем, но продолжал смотреть в глаза одного лишь Хавена. Старик был тем единственным, с кем хотелось сейчас говорить. Именно он своей настойчивой добротой сломал бессловесную стену отчаяния, которую Рааг сам вокруг себя воздвиг, заставил его память забыть о том, что он только тем и занимался всю жизнь, что пытался доказать ценность собственного существования и найти оправдание каждому вдоху и выдоху. Размягчил его сердце, научил впускать туда кого-то еще, вернул улыбку, за которую его сейчас обвиняли, нет, даже не так — научил улыбаться заново, своими сухими старческими руками правил его рот уголками вверх и разворачивал сильным уверенным движением лицом к другим после того, как долгие годы Рааг смотрел лишь внутрь себя одного. И сейчас он смотрел, нет да нет все равно выхватывая глаза и проваливая попытки не вздрагивать всем телом, узнавая призванных на теневое судилище присяжных.

    На каждого из них было холодно смотреть.

    — Хватит, — приказ треснул стеклом и рухнул как в глубокий темный колодец. — Обвиняя меня ты обвиняешь разом всех живых. Ты понял, что такое боль, но не понял самого важного, демон, того, что различает нас, живущих по разную сторону Завесы.

    Одни глаза, карие и теплые, как дубовая настойка, пронзили сердце ядовитой стрелой. Нет, на него Рааг смотреть точно не будет, иначе его душа не выдержит и разлетится на части. Тварь била по самому больному, выворачивала память наизнанку. На Корвина, трупно-синего, с вздутыми венами на шее и гниющим провалом вместо левого глаза он тоже старался не смотреть, но эта зияющая рана, казалось, находила его повсюду. У него её не было, но, похоже, воспоминания начали смешиваться и переплетаться между собой, спрессовывая ему таких дорогих и близких, на жизнь которых Раагу было не все равно, в отвратительные сгустки концентрированной боли и страданий. Инквизиция стала осколком, который откололся от его сердца и больно впился в живые остатки. Промах, который он допустил, ошибка, за которую приходилось расплачиваться, и слезы, которые нельзя было выплакать, потому что свои привязанности он положил в костер цели куда большей, чем его собственная маленькая жизнь. Одна из фигур подошла совсем близко, и Рааг рвано выдохнул, признав в ней девочку, воспоминания о которой помогали ему еще долгие годы, хотя она об этом и не знала. Он опустился перед ней на колени, подобрал с земли брошенную ленту — подарок, это он ей подарил — и сжал в руке — вещица рябила и, казалось, начала таять как льдинка от его прикосновения. Как же ее звали. Имя, звонкое, как монетка, сильное и колючее. Злючка колючка.

    — Такой я тебя и запомнил, Морриган, — он слабо ей улыбнулся и, не удержавшись, то ли в попытке позлить демона, то ли от закопанной глубоко в себе любви к детям, щелкнул ее по носу. — О времени с тобой я никогда не жалел, лишь о том, что оно так быстро закончилось. Я найду тебя. Вот тебе мое обещание.

    Он споро убрал ленту себе за пазуху к сердцу, не уверенный, что она растает, как и вся иллюзия здесь, но знающий, что даже если растает — он будет помнить, и распрямился, уже не смотря ни на кого конкретно, уверенный, что и без этого слышат его более чем внятно.

    — Чтобы не беспокоить вас нам надо бы всем разом умереть. Но мы живые. Живые, слышишь ты меня, Seth'lin?! — голос Раага напряженно звенел, но с каждым словом звучал все увереннее. — И нам доступно то, что вам, должно быть, никогда не понять в своем царстве наших изломанных отражений — мы любим! Любим до хруста, любим так, что сложно дышать, любим так, что нам проще убить зная, что им, самым важным, самым ценным, не сделают больно. Но знаешь, что? Им тоже больно, потому что они тоже любят! И да мы сожалеем! Сожалеем о многом, но это наша жизнь, наши сожаления и наша боль! Слышишь меня, Сожалениие? — он выплюнул это имя, как бросил камень в обвинителя. — Если бы ты был внимательнее, если бы протер свои глаза, не знаю, есть ли глаза у таких как ты, то увидел бы, что чувство вины — не единственное, что у нас есть. Этот груз тяжел, иногда до смерти невыносим, но не тебе решать — о чем нам жалеть, кого любить, а кого — ненавидеть.

    Он перевел дух, и продолжил уже холоднее, ведомый волной закипающей злости. Как умно — разделить их, истязать по одному. Разделить с кем?

    «Коко».

    Два слога. Одно имя. Ключ к реальности, который нельзя было тут бросать. Не маг, а значит ей нужна была его помощь, нужна была его сила воли, нужно было, чтобы Рааг нашел в себе силы разломить свою вину пополам и принять её, как принимают горькое лекарство. Он поднял голову к небу, которое крошилось у него над головой, и оскалился.

    — Мои долги — совершенно не твое дело. Ты подошел к живым слишком близко и обжегся, но знаешь, что — сидел бы в своем дальнем углу Тени и горя бы не знал. Но нет, ты копил в себе наши чувства, отравил себя ими, а теперь обвиняешь меня в своей собственной жадности. Знаешь что? Я тебе ничего не отдам. Ни одной капли боли, ни одной иглы. Они мои! Это мои сожаления. Моя любовь и моя война! И мне не все равно, не было и не будет, поэтому отпусти меня! Сейчас же!

    Отредактировано Рааг (2022-05-15 19:11:16)

    +3

    23

    Мархев


    Волнистая седина, аккуратно выглядывающая из-под почти выцветшего зелёного капюшона, мудрые миндалевидные глаза, блестящие слезами, тонкие дрожащие губы. Лицо Лики покрылось сеточкой морщин - у глаз солнечные и улыбчивые, в уголках губ - скорбные, а фигура её до ужаса усохла - почти исчезли красивые крепкие бёдра, опала высокая грудь, и всё-таки каждая родинка, каждая чёрточка, каждый изгиб напоминал о прошлом. Костистые квадратные ладони - радони работящей женщины - прижимали к груди соломенную котомку, которую пожилая эльфийка выронила из рук какое-то мгновение спустя.

    Эти ладони - сухие, тёплые, мягкие - с любовью вычёсывали непокорные рыжие кудри, заплетая их в косички.
    Этими ладонями она касалась дочкиного лица, чтобы поцеловать в кончик носа. "Не слушай их, моё солнышко, твой носик - самый красивый носик в этом мире. Я его так люблю, а ещё люблю эти кудряшки, эти ушки, эти веснушки...". Смеялась, щекоча детские бока.
    Эти ладони показывали чудеса швейного мастерства, учили радивости и трудолюбию.
    Чтож, эти же ладони в детстве иногда могли и немного отшлёпать за неуёмное озорство.   

    [indent]Взгляд Лики замер на Мархев, с тонких губ сорвался тяжёлый стон, и до боли знакомые руки взлетели и прижались к груди, дрожа как крылья птицы. Все слёзы исчезли, одно неверие в глазах и будто бы страх - вот-вот дочка исчезнет как после тех солнечных снов. Её дочь, единственный и желанный ребёнок, плод любви, верности и партнёрства.
    [indent]Ведь всё теперь можно исправить, можно начать с начала. Да, работы предстоит - непочатый край, тяжело им всем придётся, но ведь такова жизнь, правда?

    [indent]Беззвучно шепчут губы:
    ...Мар...

    [indent]Лика двинулась к дочери навстречу, да позабыла об упавшей котомке, что так и осталась в общей суматохе валяться под ногами, а потому споткнулась - вот-вот грянется усталыми костями о твёрдую замёрзшую землю.

    Рааг


    [indent]Они исчезали. Тлели на глазах, рассыпаясь шлейфом серого праха, уносимого бурными волнами океана чувств и эмоций. Тянула за собой последние слова, испускали посмертный вздох, оставляли после себя воспоминания - сладкие как мёд, горькие как желчь, терпкие, сложные, противоречивые, исполняющие смыслом. Тянущие ко дну или дающие крылья. Ветер злобы и отчаяния трепал Раагу рыжие патлы, рвал одежду, толкал то в грудь, то в спину, смазывал краски мира в бесформенные пятна. Мир всё ещё пытался его сожрать, бросался образами, но теперь они уже таяли, даже не достигнув его души, но напоминая какой богатой, сложной, уникальной была его жизнь.
    [indent]Одна лишь желтоглазая девочка никуда не исчезла, усмехнулась только колко на прикосновение Раага и поморщила нос капризно:
    - Найдёшь меня? Я очень хорошо играю в прятки, даже древние с ног сбиваются, - Морриган вздохнула длинно, глянула себе под ноги, - Ты же знаешь, что твоя мама любила тебя? Просто её любовь томилась в плену страха, где её она не могла вырасти в полную силу. Недолюбленным сложно любить, но ты можешь вырваться из этого замкнутого круга. Ты, главное, выберись отсюда.  Закрой глаза.

    [indent]Она тоже протянула к эльфу руку, коснулась двумя пальцами его лба под рыжими вихрами и в сознании его вспыхнули знакомые образы: вороньи перья, торжествующее пламя, сила, восторг, решимость. Раскаяние. Принятие. Любовь. 
    - Ну как, Тыква-Рааг? Сможешь превратиться в ворона? - в голосе девочки лукавый вызов, но когда Рааг открыл глаза, её уже не было. Зато вся его суть словно изменилась, стала... преисполненной.

    Рааг должен бросить кубик, чтобы понять, какую способность он разблокировал:
    Чёт: Рааг научился превращаться в Пылающего Человека - создание с обугленной плотью, объятое огнём и к огню же неуязвимое. Обладает огромной огненной мощью.
    Нечёт: Рааг научился превращаться в Ворона Скорби - гигантскую птицу, размерами чуть больше зрелого дракона. Обладает магией духа, к ней же неуязвимо.

    [indent]Почва ушла из под ног, всё исчезло в вихрях и водоворотах, но продолжалась эта буря недолго - вскоре Раага в белой вспышке всепоглощающего света выбросило на твёрдую поверхность, как жертву кораблекрушения на необитаемый остров. Остров это и был, но вместо океана - бескрайние мутные воды Тени. Где-то в жёлто-зелёных небесах величественно плывёт Чёрный город в окружении осколков снов, а здесь - искажённые пародии на деревья, шевелящие ветвями словно живые, покосившиеся колонны, торчащие из почвы шипы, словно клыки и щупальца. Всё словно погружённое в воду, сырое, неоформленное ничьими воспоминаниями - лишь обрывки мирских объектов, что Тень подглядела из-за Завесы.
    [indent]Но островок оказался обитаемсый.
    [indent]Перед Раагом стоял юноша. Бледный, худой, тревожно глядящий из-под чёлки и полей несуразно-огромной шляпы. С его узких плеч свисала истёртая кожаная куртка, а одежда под ней была грязная, рваная и мешковатая. Под глазами - большими и прозрачными - пролегли тёмные тени. Некоторое время юноша молчал, подозрительно ощупывая Раага взглядом, но вдруг заговорил, тихо, но пылко:

    - Это ты! Ты был маяком, ты светился во тьме горечи и сожаления. Я торопился к тебе сквозь мрак, сквозь двери и порталы, потому что почувствовал как ты рвёшь паутину иллюзий, - взгляд юноши обращался в самую суть, видел течение мыслей и намерений. - Ты знаешь. Ты посмотрел в глаза Сожалению, но не поддался ему.

    [indent]Печальная, немного нервная улыбка затронула бледные губы незнакомца, словно он вновь обрёл надежду. Из-за волнения он, кажется, даже не замечал как торопливо бормочет:
    - Прежде Небесная Крепость была оплотом Надежды, но теперь почти всех её обитателей гложет Сожаление. Оно сильно как никогда, в его плену десятки неупокоенных душ, что полегли в ночь, когда Ужасный Волк вернулся в свой дом, - голос юноши дрогнул, стал ещё тише, а улыбка померкла. Он замолчал, сглотнул ком в горле, но продолжил:
    - Подданные Инквизиции или последователи Фен'Харела - они не заслужили подобной участи. Оно упивается их страданиями, а я слышу их боль, но в одиночки ничего не могу сделать... - он протянул Раагу ладонь, предлагая помочь подняться. -  Меня зовут Коул. Прошу, помоги мне освободить их.

    [icon]http://forumupload.ru/uploads/0019/4f/84/315/275937.jpg[/icon][status]I will make you hurt[/status][nick]Сожаление[/nick][LZ]Пришедшее из Тени эхо. [/LZ][sign]I wear this crown of thorns
    Upon my liar's chair
    Full of broken thoughts
    I cannot repair
    [/sign]

    +2

    24

    Мархев бы так и стояла, не двигаясь, пусть весь мир ждёт, когда она сумеет принять и осознать, но мать делает шаг, второй, а потом под ногами что-то и она падает, спотыкнувшись, почти летит к земле. Всё остальное - дело привычки и рефлекса. Мархев метнулась вперёд, подхватывая мать под руки - какая она лёгкая, как пушинка - и помогает ей встать на ноги.

    - Покажи руки... - негромко просит Мархев, скользя смуглыми ладонями по сухим предплечьям к тонким узловатым пальцам. Целы, не ушиблены. Мархев всегда в первую очередь проверяла руки.

    Когда?

    Она и сама не была уверена, откуда у неё такая привычка. То ли от того, что будучи швейской дочерью она берегла пальцы от ран, чтобы быть способной работать дальше, то ли от того, что лук и стрелы поют лишь в сильных руках. А когда ладони избиты и изрезаны - какой в том толк? Лишь потом она всегда смотрела с ног до головы, чтобы встретиться взглядом. Так она всегда убеждалась, что всё в порядке. Каждый раз, когда били, когда было больно, когда ранили - она начинала с рук.

    Когда?

    Но в этот раз Мархев никак не решалась поднять взгляд, чтобы рассмотреть лицо. Так и глядела на сухие старческие ладони. Хотелось бы обнять, но внутри будто что-то ломалось, вертелось, мешалось. Царапало, кусало и билось, что всё не так, что всё неправильно. Что где-то внутри обман и ложь, что память переиначили, переврали. А она ценила память - злую и добрую. Порой хотелось сбежать от неё, но никогда не забывать. Ведь именно из них - из тех уроков, из тех правил из той памяти она слепила саму себя, стала той, кем была сейчас. Пусть не самой лучшей, но живой, настоящей. Без памяти она уже не была бы собой.

    Тихий голос матери говорил ей что-то, но Мархев молчала, не выпуская её рук, разглядывая линии на ладонях, мозоли и порезы на пальцах, и даже светлую кожу на тоненьких шрамах. Вот тот она получила, когда шила платье для Клодетт, а это пятно - это ожёг, который случился, когда они грели воду для того самого чая и немного пролили. Память - добрая память - захлёстывала буйной рекой, живыми весенними паводками, звеня и бурля, вспениваясь и возмущаясь. Память - холодная и злая, нежная и светлая. Её память.

    И ладони в руках. Как тогда. Под тёмными сводами, в глубине подземелий, после того, как словно гром осыпались камни. Как тогда, она держала их, долго разглядывала. "Дай руки! Дай проверю твои руки!" - почти выкрикнула она, пересекая пещеру и хватая холодные белые ладони, спрятанные под грубую ткань.  Её не волновало, что было с другими тогда - их было много, кто-то да обязательно обеспокоится. А о нём всегда забывали. Но не она. Он спас её от самой страшной и тоскливой смерти - смерти от холода. Благодарность переросла в искренность, а та обратилась в дружбу. И не было ей ближе, дороже. И ради него можно было истереть ноги в кровь, покрыться дорожной пылью. И снова и снова, опять и опять, под стук копыт, под громкое оленье блеянье, вновь в дорогу. Она потеряла дом опять, и вновь возвращалась - дорога вилась бесконечным серпантином.

    Когда это было?! Вспоминай!

    В голове орало ястребиным матом - Мархев выпустила ладони из рук и прижала пальцы ко лбу. Она сама ощутила слабость в ногах, от чего попятилась назад и рухнула на ступени, обхватив голову, зарывшись пальцами в рыжие кудри. В голове кружили стаями шумные птицы, хлопали крылами и кричали свою какофонию песен. Свистели певчим голоском, ухали, как филины орали воронами и кричали ястребами. В голове ворохом, волоком память сворачивалась и разворачивалась вновь, выстраиваясь.

    Возвращаясь.

    Она смотрит на свои ладони - смуглые, покрытые россыпью медных веснушек. Одна, вторая, третья... Сбивается со счёта, потому что всегда была не очень хороша в этом. Или потому, что не должна уметь считать?

    - Как вы вообще вернулись? Вы знаете, сколько дней в пути от Тевинтера до нас? Вы знаете, сколько бестий на дороге? Ни одной нормальной твари в лесу не осталось, всё осквернили - суки... - хрипит она, не поднимая взгляда от носков своей обуви. - Но что важнее, как вернулась ты?

    И, наконец-то, Мархев подняла взгляд на мать. Глаза у Мархев цвета крепкого чая - но сейчас, почти чёрные, как угли. Чёрные, на чуть алом - слёзы собирались в углах глаз, всё норовя сорваться, чтобы потечь по бронзово-медной коже.

    - Ты умерла весной, не дождавшись Мора. Я помню, что мне говорили. Я помню, - на трясущихся ногах она поднялась со ступени, угли в глазах разгорались. - Нельзя спутать смерть. После смерти лишь погребальный костёр. Ты не застала Мора. И сейчас ты здесь, предо мной.

    Она затихла, судорожно вдыхая, но уже не пятясь. Потому что ей не четырнадцать, она не маленькая девчушка, пришедшая к останкам прошлой жизни. Она давно иная - крепкая, сильная, востроногая дщерь бескрайних просторов. Ветер в её волосах и туман в глазах.

    - Я всё помню. А о таком - не лгут. Так не лги мне сейчас, я всё помню.

    Тишина застыла, звенящая, острая. Взгляд матери был полон смятения и сожаления. Он был ей уколом, острой иглой в сердце, но она не могла врать и обманываться, идти на поводу у красивой лжи. Хотела бы - давно попросила о забвении. Она могла, у неё был шанс. Но Мархев пошла по иному пути - по дороге животворящей боли. На неё смотрели - разочарование, боль, удивление... гнев. И гнев заговорил первый.

    - Мархев...

    - Молчи, Аларит, - эльфийка дёрнулась, россыпь рыжих кудрей раскидало по плечами - а ведь казалось мгновение назад они были коротки, с трудом скрывали и половину шеи. - Я не спросила тебя, мне и не надо твоего слова. Я знаю, как было.

    Она помнит холод дыхания, она помнит острые когти из зелёных прорех. Она помнит взгляд заволоченный туманом и запах такой, будто вот-вот разразится гроза. Она помнит, что так бывает - её не учили, хоть не бывала так к этому близко. Но она помнит - и место, где Серые Стражи показали свой ужас, и бестий, что острыми когтями тянулись к ней. Он всё помнит и больше не позволит никому забирать у неё память.

    Она обернулась, вглядываясь в глаза Лике. Мать смотрела на неё взглядом полным печали. Мархев вновь почувствовала боль в груди, потёрла то место, где глухо стучало сердце, пытаясь успокоить эту боль. Не получалось, легче не становилось. Но пусть так - сейчас она ощущала себя живой.

    - Мне жаль, ты знаешь. Я тысячу раз жалела о том, что сделала. Может быть, поступи я иначе, сделав иной выбор... Кто знает? - Мархев пожала плечами. - Но я сделала так. Ты снилась мне, и я не решалась сказать. Но сейчас скажу: прости меня, мам, я опоздала. Мне нечем себя оправдать - и я не стану. Но знай, я очень тебя люблю. Куда бы меня не повела дорога, я всегда помнила. И никогда не забывала о тебе. Но...

    Ладонь вновь взметнулась к груди. Под пальцами знакомая прохлада горного хрусталя, будто никогда он и не исчезал. Она зажмурилась и выдохнула, будто внутри развязался узел. Да, всё верно. На губах - печальная улыбка.

    - Но есть тот, кого я должна найти. Кого я хочу всегда помнить.

    И она его помнит.

    +2

    25

    Прикосновение детских пальцев к ко лбу словно разогнало густой плотный туман, и Рааг послушно закрыл глаза, позволяя знакомым образам подхватить его, наполнить и преобразить. Он почувствовал, что душа его изменяется, и что теперь он может дать однозначный ответ на вопрос «Морриган» — он чувствовал в себе небывалую силу, и казалось, что тот ворон, в которого он мог превращаться раньше, был лишь подготовкой, детской игрой перед теми возможностями, что он ощущал в себе сейчас.

    — Я и есть ворон. До свидания, Морриган.

    Его выбросило как лист из бурного ручья. Рааг вздохнул, ощупал землю под ногами и перекатился со спины на живот, упираясь на руки. Вот такая Тень была уже гораздо более знакомой — пару раз он проваливался в её стоячие цветущие тиной воды, и каждый раз она удивляла своей изменчивой природой, изломанной и неправильной, но все равно каждый раз завораживающей. Он поглядел на свои руки, теперь уже чистые и совершенно точно соответствующие, огляделся и замер, настороженно прижав уши к голове.

    Еще одна ловушка? Или такой же пленник? Рааг не двигался, лишь склонил голову, принимая негласный вызов в гляделки. У незнакомца была какая-то совершенно дурацкая шляпа, карикатурная, как если бы ее нарисовал ребенок и она вдруг воплотилась, чтобы очутиться на голове незнакомца. Человек. Молодой совсем, но что-то с ним было не так — Рааг не мог дать себе точный ответ, а потому напрягся всем телом, когда тот вдруг заговорил, и приготовился кидать «бей-беги» монетку. На всякий случай.

    — Это ты! Ты был маяком, ты светился во тьме горечи и сожаления. Я торопился к тебе сквозь мрак, сквозь двери и порталы, потому что почувствовал, как ты рвёшь паутину иллюзий…

    — Не сочти за грубость, но ты вообще кто такой? — прервал его Рааг и нахохлился, лишь углубляясь в подозрениях. Дух? Не похож. Маг? Если маг, как давно он тут и почему в Скайхолде до сих пор не нашли тело? Если давно, почему Сожаление еще не сожрал его, как давно он бегает от демона съедобным клочком по закоулочкам?

    Незнакомец продолжал лихорадочно бормотать себе под нос, и мысли Раага метались бешеным хорьком за каждым оброненным словом, пытаясь сложить информацию в одну цельную картину. Чтож, действительно, такое побоище просто не могло не притянуть к себе демона — наверняка не один лишь эльф чувствовал на своих руках всю тяжесть крови, которой им далась эта победа и возвращение замка, но пленные души... От этого волосы на загривке становились дыбом, а во рту появилось гадкое чувство. Рааг малодушно надеялся, что битва за Скайхолд закончилась для тех, кто её не пережил, и они если и бесятся, то уже где-нибудь на том свете, посыпая головы оставшихся пеплом проклятий. Он с сомнением посмотрел на протянутую руку, немного помедлил и все-таки вложил свою ладонь, принимая помощь и рывком поднимаясь на ноги.

    —  Рааг, будем знакомы. Что ты такое, Коул, я не понимаю? Тебя тоже нужно освободить? — эльф склонил голову и дернул ухом, гадая, что из себя представляет его новый знакомый. — Не похож ты на мертвого, ни на что не похож.

    Глаза напротив были почти такими же прозрачными, как у него самого, но если у Раага в радужке билась весенняя гроза и ломался лед, то у Коула была лишь печаль и спокойствие, словно он заглядывал глубже, чем в лицо, словно видел Раага насквозь и читал без особых усилий. Эльфу это не то, чтобы нравилось.

    — Извини, я не хочу обижать тебя подозрениями, но, понимаешь ли, такое дело, когда минут пять назад сражался с демоном и самим собой, доверять первому встречному парню в дурацкой шляпе не выглядит блестящей идеей. Особенно, если встречаешь его в Тени. Тут никому нельзя верить. И ничему.

    Он отошел на шаг и убрал руки за спину, обозначив дистанцию собственного дружелюбия.

    — Если ты не лжешь и Сожаление действительно держит в плену души эльфов и… других, и если действительно хочешь помочь, хорошо. Да, разумеется, я тебе помогу. Ты много знаешь. Не могу понять, откуда. Демон тоже много знал так что, — он вдруг улыбнулся, широко из заразительно, но те, кто знал Раага хоть сколько-нибудь хорошо, сразу бы поняли, что эта улыбочка ничего хорошего никому не светит, — если пойму, что лезешь мне в голову, заставлю тебя сожрать свою шляпу и исключительно из вредности не разрешу запить. Идет?

    Тут полагалось плюнуть в ладонь и закрепить клятву. Но что-то подсказывало Раагу, что Коул бы не понял такого мальчишества. Он, наконец, позволил себе оглядеться, продолжая удерживать человека в поле своего зрения, благо с таким головным убором это было сделать несложно. Остров был небольшой и пустынный, весь изломанный как речное дно, лишь на самом его краю пустым провалом стояла какая-то арка, подозрительно похожая на нерабочий элувиан. Через него Коул сюда пришел? Или про какие порталы он говорил? Перекресток тоже был лабиринтом, но Рааг в нем хорошо ориентировался, а в Тени все его способности к навигации словно выключились. Он вдруг понял, что не только не понимает, где какая сторона света, но даже право и лево как-то ускользали в его памяти. Он тряхнул головой и ущипнул себя за руку, не позволяя пространству играть с его ощущениями и сбивать с толку.

    — Ты сказал я был маяком, но… — он развернулся к Коулу и неосознанно положил руку себе на плечо, туда, где сжимала его маленькая по сравнению с его собственной рука Коко. — Я был не один. Женщина, молодая, зовут Коко — сначала найдём её. Это моё условие. Сначала поможем ей, а потом уже все остальные. Она не маг, кажется, теперь я ни в чем не уверен, но бороться с Сожалением лучше втроем. Можешь её услышать, как меня? Я пообещал, что верну её брату. Или так, или каждый выбирается сам по себе.

    Тут он, конечно, блефовал. Рааг понимал, что если он выдержал схватку с Сожалением в калейдоскопе собственных воспоминаний, против коллективной боли ему было не выстоять и от такого союзника как Коул было бы просто самоубийственно глупо отказываться. Но если девчонку сожрут, дорога его собственных сожалений и ошибок станет лишь длиннее. Рааг устал сожалеть. Хотелось, наконец, сделать что-то правильное и однозначное, а спасение чьей-то жизни вполне укладывалось в этот запрос.

    Отредактировано Рааг (2022-05-21 21:58:47)

    +2

    26

    Мархев


    [indent]Эльфы переговариваются, взгляды, устремлённые на Мархев - косые, непонимающие, осуждающие. Блудная дочь отврегает свою старую мать? Верно долийцами научена такой жестокости. И что за допросы? Будто тевинтерцы только в Тевинтере живут! Цириона и остальных якобы больных эльфов магистр забрала до Вольной Марки, где и осела. Какие-такие бестии на дороге? Северный тракт больше бандитами страшен, да только кучка нищих и стареющих "кроликов" никаким бандитам не нужны. Да и хорошо хоть караванщик один подвёз. Все наработанное они истратили на корабль до дома, а дома такой приём...
    [indent]Неодобрительные шёпотки разошлись по толпе, мрачно зашелестел венадаль в порыве холодного зимнего ветра. И был внутренний голос... нет, не голос даже и не мысль, а чувство.

    [indent]О смерти не лгут, но ведь тебе как и всем в этом мире снились люди, давно погибшие. Разве сон - это ложь? Разве тёплые воды твоей памяти, на поверхность которых всплывают образы любимых и давно потерянных - это дурное? Ведь это не кошмар, от которого хочется отряхнуться. Это тот самый мираж, навеянный спящим разумом, от которого радостно. От которого, проснувшись, вновь закрываешь глаза в попытке уснуть чтобы досмотреть продолжение, даже если сон - осознанный. Даже если знаешь, что всё увиденное развеется с лучами утреннего солнца, и на замену придёт реальность - жёсткая, негостеприимная, горькая. Ты не сбегаешь от неё, но ты имеешь право на один хороший сон. Время здесь имеет иной ход - тебе кажется, что прошло много времени, а на деле лишь на жалких полчаса ты коснулась подушки головой. Не стоит пренебрегать милосердием собственного подсознания...

    [indent]Растерянная, Лика молчала и смотрела на Мархев словно не веря своим глазам. Аларит что-то шепнул в ухо Шианни, и та печально кивнула. Можно было легко понять о чём они говорят. О чём они все думают.

    "Она уйдёт. Опять уйдёт."
    "В прошлый раз убежала за тенью отца. А теперь убегает за тенью своего дружка."
    "Не изменилась совсем."
    "Что ты найдёшь на месте эльфинажа, когда вернёшься в следующий раз? Впрочем, может тебе всё равно. Может, ты уже и не вернёшься никогда."

    [indent]Осуждение в их лицах было невнятным и размытым, как это бывает во сне. Единственное лицо, что было ясно различимо было лицом её матери, но в нём не было осуждения - лишь печаль.
    - Твоё счастье мне превыше всего, кудряшка, - тихо ответила женщина, и улыбка коснулась её тонких дрожащих губ. Прежде, чем глаза у Лики заблестели, она утёрла их сухой морщинистой рукой. - Ступай. Я буду в порядке.

    Ведь я всего лишь видение. Нельзя разбить уже разбитое сердце, разве что по осколкам потоптаться. Хватит ли у тебя сил уйти во второй раз..?

    [icon]http://forumupload.ru/uploads/0019/4f/84/315/275937.jpg[/icon][status]I will make you hurt[/status][nick]Сожаление[/nick][LZ]Пришедшее из Тени эхо. [/LZ][sign]I wear this crown of thorns
    Upon my liar's chair
    Full of broken thoughts
    I cannot repair
    [/sign]

    +2

    27

    Рааг


    [indent]На мгновение показалось, что Коул несколько уязвлён словами Раага, потому что полы его шляпы опустились, скрыв бледное лицо на короткое мгновение.
    - Я человек, - пробормотал он тихо, но твёрдо. Те, чья жизнь зародилась в чреве матери, были одарены человечностью задаром, но он за свою человечность боролся каждой клеточкой своей непонятной, противоречивой и сложной души. Это было важным особенно теперь, когда он оказался здесь - посреди изменчивым пейзажей своей "родины", что пыталась вернуть блудного сына в свои владения. Здесь было легко забыть о том, как быть человеком. Здесь невозможно было ощутить собственный вздох, нельзя было погладить пальцами шершавый камень, не получится прислушаться к шуршанию соломы под ногами. Не за что уцепиться, вокруг - лишь водоворот чистых чувств и эмоций. Нельзя. Нужно помнить про запах кожи. Нужно бередить вещную память, пока не растворился в этих мутных водах.
    [indent]Он помотал головой, от чего его волосы ещё более растрепались и вновь исподлобья посмотрел на рыжего эльфа.
    - Нет, Сожаление надо мной не властно, но нельзя забываться. Он верил, что навсегда поверг своих демонов и тем самым заманил себя в ловушку Гордыни. Сожаление нельзя победить, с ним можно лишь примириться и позволить себя изменить, но Он... - бормотание Коула стало чуть менее разборчивым, - ...Он не хотел измениться, Он хотел изменить мир. Старая боль, тени забытые из снов слишком подлинных... Медлительно и тяжело на этой стороне, но всё может измениться. Всё должно измениться. Его сожаление столь же старо, сколь стар этот мир.

    [indent]Коул вдруг запнулся и, не моргая, уставился большими жутковатыми глазами на Раага:
    - Но я не смогу съесть своей шляпы, а даже если и смогу, то не захочу - мне нравится моя шляпа. Я никогда не лезу в чужие мысли, это чужие мысли лезут ко мне.

    [indent]Даже сейчас Коул видел и слышал отголоски образов. Чёрные перья, рисунки на стене и Коко... Коко... Коко? Два слога, смешные, неловкие, открытые и простые  - они скрывали собой правду, от которой Коулу стало и страшно, и радостно одновременно.

    [indent]За спиной непривычно пусто, тетива не зазвенит и стрела не споёт свою песню, и всё что остаётся в бурном вихре - протянуть руку навстречу. Они - похожие, им отец щедро веснушек отсыпал на двоих: рыжины обоим деткам досталось поровну. Если бы острые уши могли слышать песнь крови, они бы услышали что их кровь поёт - в унисон.

    - Вернёшь её брату? Всё наоборот и перепутано: брат вернётся за ней, ведь ты... - Коул резко замолчал и схватился за края своей шляпы. Рааг же сказал ему не шариться у него в голове! Взволнованный, он кивнул: - Да, мы освободим её первым делом! Я найду её.

    [indent]"Потому что она, конечно, ищет меня."
    [indent]Бледные нервные пальцы бередят и цепляют края непомерно длинных рукавов, и всё же Коул уже стремится туда, где призрачно мерцала арка портала. Дороги в Тени могут вести вникуда, могут выбросить тебя ровно в то же место, откуда ты пришёл, а могут увести в новый кошмар. Но Коул сосредоточился и нашёл в своём сердце самые живые, самые сильные, самые тёплые воспоминания о Мархев - одной из тех, кто помогал ему оформить грани его новой жизни во что-то настоящее.
    [indent]Он ступил в портал. Он знал, что сердце приведёт их в нужное место.

    [icon]http://forumupload.ru/uploads/0019/4f/84/315/932266.jpg[/icon][nick]Коул[/nick][sign]один за другим они шли вслед за мной,
    пока их улыбки не смыло водой
    [/sign][status]hello my name is human[/status][LZ]больше человек, чем дух[/LZ]

    +2

    28

    Ощущение такое, будто в затылок шептало что-то. Потустороннее, чужое, но при этом смутно знакомое. Голос на грани сна и бодрствования, призывающий ранним холодным утром укутаться плотнее в плащ и крепче прижаться к горячему боку Василька. Тот самый голос, что очень похож на её собственный, зовущий задержаться в дрёме подольше, чтобы прожить в этом сне, прочувствовать, его до конца. Потому что такими снами невозможно напиться. Но каждое утро она саму себя останавливала, напоминая, что впереди путь, и нужно успеть, пока небо не скроется за вороным крылом новой ночи. Реальность - нравится или нет - была важна, в ней было настоящее. Через неё творились эти сладкие сны. Кем она будет, если забросит эту болезненную, но столь важную реальность.

    Мархев внимательно, исподлобья посмотрела в лицо матери - она не ждала понимания от призрака былой жизни. Напротив - пусть злится, пусть ругает её за дурость и глупость. Ведь Мархев во всём виновата. Но иначе она не умеет - никто её иначе не научил. И вот она живёт, будто на бегу. Пусть шепчутся эльфы - она слышит их, но не слушает, ожидая вердикта старушки-матушки. Сухие ладони её чуть вздрагивают, волосы тронул прохладный ветер.

    — Твоё счастье мне превыше всего, кудряшка, - голос тихий и такой знакомый. Будто не тронутый возрастом и бедами, что выпали на её долю. Тот голос, которым она провожала её тогда, несколько лет назад, держа её веснушчатые плечи в тонких мозолистых ладонях умелой швеи. — Ступай. Я буду в порядке.

    Мархев до боли, до крови закусывает губу, приближается к матери. Сильные руки обвивают плечи, пальцы оглаживают дымную седину. Мархев так выросла - стала выше, крепче.

    "Посмотри, мам, я стала совсем большая. Я могу поднять тебя на руки, как, наверное, это делал отец. Я могу стрелять так, как он умел. А ещё я научилась уходить. Наверное, он подарил мне не только веснушки, огонь в волосах и длинный нос."

    Мархев соприкоснулась с Ликой лбами и внимательно заглянула в её чёрные угольные глаза - в них мягким блеском застыла влага. Мар протянула ладонь к щеке матери и стёрла солёную дорожку с щеки.

    - Я знаю, ты очень хотела дочь... - тихо проговорила она, не отрывая взгляда от глаз Лики. - Прости, что получился ветер в поле.

    Она в последний раз сжимает тонкую ладонь, осторожно целует её в лоб и, отстранившись, бросает последний взгляд на всех вокруг - они словно в тумане, голоса их глухи, будто Мархев слышала их сквозь подушку. Она смотрит на Аларита и Шиани, как лица их постепенно так же пропадают в белёсой мути - их осуждение, злость и печаль. Мархев слегка пожимает плечами им на прощание. А потом в очередной раз глядит на мать и делает шаг в сторону моста. Ещё один и ещё один. Разворачивается и, уже уверенней отталкивается ногами от земли. Веснушчатая ладонь взмывает вверх, махает на прощание.

    - Однажды я обязательно вернусь! - громко говорит она в сторону неба. Однажды - обязательно, но не сегодня.

    И ветер, подгоняя, толкнул её в спину.

    * * *

    Знакомые дороги эльфинажа, широкий мост, соединяющий его с торговой площадью. Чем дальше Мархев шла, тем меньше пейзаж вокруг напоминал знакомый город. Тем больше он походил на рассказы тех, кто видел это место во снах. Мархев поёжилась, потерев плечи - чем дальше она шла, тем больше вспоминала. Как здесь оказалась, как тёмная тен поглотила их - она упала сюда не одна. Рыжеволосый ворононосый маг.

    "Его зовут Рааг"

    Повторила про себя Мархев, вспоминая смешливый тон, острую ухмылку. А ещё мысль - последнюю мысль, что осколком резала сознание перед тем, как она провалилась в этот странный сон. Мысль о том, что она не может его потерять. А значит, она должна найти его - своего ли, чужого ли. Потом разберутся, насколько они друг другу недруги. Сейчас главное выбраться обратно - в эти неприветливые стены холодной крепости в горах. Мархев потёрла плечи и огляделась по сторонам. Она хотела пару раз оглянуться назад, но, почему-то, внутри всё противилось этому порыву. Поэтому она смотрела лишь вперёд, шагая туда, где должна была разворачиваться привычная и знакомая торговая площадь. Но был лишь сухой пустырь.

    Эльфийка растрепала кудри на затылке, выдохнула и вновь вытащила осколок горного хрусталя. Прозрачный холодный камень приятно щекотал кожу ладони, твердь его возвращало к ощущению реальности - такому необходимому сейчас чувству. Мархев выдохнула, пытаясь придумать, как ей отыскать Раага в этом бесконечном лабиринте снов и забвений. Грёбанный демон сыграл с ней злую шутку - что помешает сделать так ещё раз?

    И, будто отвечая на её мысль, воздух вокруг будто зазвенел. В пустоте образовался белый надрез, словно умелая рука швеи вспорола ткань мироздания. Из белёсой пучины света кто-то сделал шаг - Мархев прищурилась, пытаясь рассмотреть за белым отблеском её нового гостя.

    Внутри защекотало, словно опустила ладонь в нутро пуховой подушки, в глазах знакомо защипало а губы предательски задрожали. Если это ложь - то жестокая. Потому что мёртвую мать не вернуть, но его... Мархев недоверчиво посмотрела на знакомую фигуру - нелепая шляпа, бледные пряди отросших волос, нервные ладони. Он такой же, каким она его помнит, но он ли это.

    Следом за ним - ещё один. Тоже знакомый, искомый - рыжие кудри полыхают огнём. Мархев взглянула на Раага и поджала губы, не зная, улыбаться ему или сочувствовать. В каком кошмаре оказался он? Наверное, она спросить об этом чуть позже.

    Эльфийка настороженно делает шаг к Коулу, тянет ладонь к левому плечу, смотрит с долей недоверия - она слишком долго бежала, искала, мерила землю ногами, чтобы сейчас так легко поверить в эту удачу. После долгого пути обмануться было бы очень больно. Смуглая ладонь стискивает плечо, скользит ниже по ткани, нащупывая сквозь неё ровный ритм сердца.

    - Это ты... - выдыхает она, и в этот момент всё становится верным. Ноги заныли, будто вся та накопленная за время странствий усталость разом обожгла ей ступни. Мархев буквально держится, чтобы не опереться на плечи Коула. Но руки её смыкаются на плечах юноши, ладони оглаживают лопатки, а лицом она утыкается куда-то в правую ключицу. - Я так долго тебя искала.

    Смуглые ладони крепко сжали ткань его рубашки, внутри словно взошло солнце - стало тепло и легко. Сколько она исходила дорог, сколько искала путей. Однажды прошла от Скайхолда до Ривейна и обратно. И - видит небо - она готова была проделать этот путь ещё столько раз, сколько потребуется, если будет знать, что он будет ждать в конце. Её друг, дорогой её сердцу.

    Она отстранилась, сжав его ладонь напоследок и утёрла рукавом платья глаза. Надо было сказать что-то ещё, но она видит Раага и внутри немного подбирается, скрепляя себя, сжимая, напоминая, что им надо выбраться. А потом она задаст все вопросы, что обжигали её изнутри.

    - Я рада, что ты в порядке, - Мархев улыбается ему уже по-настоящему, искренне, щуря чайные глаза. - Мы выберемся, да? Кстати... Как мы выберемся?..

    +2

    29

    Человек? Ну это вряд ли. Рааг прищурился, стараясь рассмотреть подвох в словах Коула, высмотреть в прозрачных глазах правду. Лжи не увидел — похоже он или правда был уверен в своих словах, или очень хотел, чтобы они были правдой. Раага это, разумеется, не убедило, он знал людей, пожалуй, даже слишком хорошо, так что лучше уж Коулу было оказаться неведомым природе подкустовым выползнем — доверять шему свою жизнь эльфу хотелось меньше всего на свете (пусть даже выбора у него сейчас не было). Впрочем, не ему было уличать нового знакомца во лжи, и уж тем паче — проводить сеанс самокопания на островке Тени; время играло против них, а значит каждая минута, что они тратили на пустые разговоры, превращалась в полено в демонову растопку. А еще было в этом что-то от него самого, только лучше: Коул решил кто он, а Рааг постоянно искал своей сути негласное подтверждение. Так что такая упрямая уверенность, даже если ошибочная, заслуживала как минимум уважительного принятия.

    — Как скажешь, — наконец примирительно ответил Рааг и прикрыл глаза в знак согласия с чужим самоопределением. — Быть живым — значит самому выбирать, кто ты есть. Не многим хватает на это смелости, Коул.

    Может демон поэтому не властен над ним? Кто знает. Вопросы множились, и ответов эльф не находил. Коул говорил много и путано — Рааг слушал внимательно и тихо, чувствуя, как внутри волнами захлестывает прибывающая тревога. Он, он, он — не называет по имени, но тень догадки скользит на границе зрения, и Рааг отгоняет её, потому что не хочет догадываться, потому что внутри злым волком кусает сердце протест и возмущение: Коул прав и не прав в одночасье, не понимает. Разве не в этом вся суть: сожалеть и изменять, чтобы не пришлось больше никому как тебе? Для этого он здесь, для этого они все здесь, для этого кровь пенится и стекает по каменным ступеням, и земля глотает её как воду — этот мир заслужил изменения, и они были его обвинителями во множестве лиц. Он заслужил того, чтобы его изменяли; ведь если рука срослась неправильно — её стоит сломать, если рана начала гноиться — её следует вскрыть и вычистить.

    «Он не хотел измениться, Он хотел изменить мир», — мысль гудит, как шелковая нить в прялке. Раагу кажется, что он упускает что-то важное в этом и никак не может ухватить противоречие за хвост.

    Потом вдруг хватает и, испугавшись, сразу же разжимает пальцы, потому что внутри уже начала расползаться ледяная корка сомнения. Изменять не меняясь — значит возвращаться в будущее былое, всё так, но в этом ждущем за горизонтом прошлом никому из них не было места, ведь они уже сами по своей сути были другими, рожденные в мире после, а перевернуть свою собственную жизнь задом-наперед просто невозможно. Может, в этом была великая сила — сохранять свою цельность и суть, найти в себе большую смелость оставаться собой в упрямом потоке и разворачивать реку. Ir tel'him — я больше не изменяюсь, я — снова я, всегда я.

    Но хорошо скале. А что делать листу?

    Или в этом отречении от собственной, в общем-то, безрадостной жизни и был весь смысл: возвращаться плотью к земле, чтобы из неё проросло новое здоровое семя?

    Рааг шумно выдохнул через нос и весь подобрался, не позволяя себе захлебнуться в этой мысли, в своих собственных догадках о значении звуков. Коул много говорит, а где много слов — каждое из них стоит делить середина на половину, или они утянут тебя за собой. Рааг сам был горазд сыпать словами (за ними можно было надежно спрятать душу и сердце), а потому и чужим верил всегда лишь на одну сторону подброшенной монетки. Нельзя было забывать, что каждый удар сердца она всё еще падала.

    Зацепиться за что-нибудь. За шляпу — да, шляпа большая и дурацкая. Коул сказал, что она ему нравится, и эльф глухим смешком отгоняет от сердца черных птиц. Отчаянно хочется отшутиться, но Коул шутки не поймёт — даже, вот, про шляпу воспринял слишком буквально. Балда. Рааг улыбается неожиданно для себя мягко и замечает, что «раз уж такие дела, то, конечно, он к шляпе Коула и пальцем не прикоснется, любые травмы положено нынче наносить только с обоюдного согласия, иначе пропадает вся изюминка».

    Эту хохму Коул тоже, разумеется, по достоинству не оценит. Самое тяжелое в Тени — никто не смеется.

    — Вернёшь её брату? Всё наоборот, и перепутано: брат вернётся за ней, ведь ты...

    Коул замолкает, а из Раага вдруг растворяется вся веселость, утекает водой сквозь пальцы. Уши опускаются сами собой, и эльф поджимает губы, рот ползет в сторону кривой больной ухмылкой, злой, расстроенной, но вместе с тем какой-то понимающей и принимающей порядок вещей.

    — Ведь я вновь облажаюсь, ведь так? Не волнуйся, правдой меня обидеть нельзя. Что ж, если и так, я хотя бы попытаюсь. Пойдём.

    Коул ведёт его к порталу — он вспыхивает молочным-белым и неожиданно теплым — на всякий случай эльф выхватывает из памяти то, что успел запомнить про Коко: мелкий бес волос, острый нос, глаза — умные, смешливые — и шагает следом за Коулом, украдкой подцепив кончиками пальцев самый край его кофты. Потеряться не хочется. Рааг не признаётся себе, но ему очень не хочется вновь оказаться один на один с искаженным отражением собственных мыслей. На всякий случай готовится драться. Неизвестно, что приготовил демон для женщины.

    Готовился зря — Коул привел их как раз куда нужно. Коко смотрит на него и поджимает губы, и он чувствует, как тяжело валится на плечи что-то похожее на вину. Мало того, что не смог сразу понять сущность Сожаления, позволил себе уступить и дрогнуть, так еще и потерял её в бесконечном потоке бесящихся злых воспоминаний. Надо было держать крепче.

    Хотя, затяни её в его кошмар… Нет, может, даже хорошо, что отпустил. Не стоит женщинам с веселыми глазами видеть что-то подобное, пусть кошмары отравляют душу лишь беспризорного долийского мальчика.

    И еще они, как выяснилось, знали друг друга. Коко и этот Коул. Рааг вопросительно вздернул бровь и поспешно отвел глаза — красть этот момент он не будет. Подробности выяснит позже, к тому же Коулу это уж точно пошло в зачет — плюс один в корзиночку «человек» против «я не знаю, что ты, но допустим что-то дружелюбное».

    — Я рада, что ты в порядке.

    Он возвращает взгляд, зеркалит неуверенную улыбку и позволяет себе бегло её осмотреть. Вроде цела, но отсутствие внешних повреждений ещё ни о чём не говорит, особенно в схватке с таким противником, как Сожаление. Должно быть Коко повезло, и свою жадность демон бросил на Раага.

    Или она была гораздо сильнее его, что более вероятно.

    — Я, как видишь, с подарком, — пошутил он и кивнул на Коула, вновь пряча чувства за стеной шутливости. — Он, конечно, сам меня нашел, но давай сделаем вид, что это я такой молодец, идет?

    Затем, сделавшись вдруг на мгновение серьезным и печальным, тихо добавил:

    — Я тоже рад. Хорошо, что ты жива.

    «Я бы сожалел о твоей смерти», — не произнес, но повисло в воздухе. Эльф дернул ухом, пытаясь отогнать навязчивое чувство, и заложил руки за спину, чтобы вернуть себе равновесие, до боли впиваясь ногтями в ладонь.

    — Коул сказал, у Сожаления тут свой погребок, — получилось мрачновато, но зато достаточно емко, — держит в плену души погибших в ночь, когда мы возвращали Tarasyl'an Te'las, и жрет. Они страдают. Коул хочет их освободить, я хочу помочь ему, им и тебе, ну и себе, если останется время. Вот какой-то такой план. Возражения?

    Отредактировано Рааг (2022-06-14 17:57:22)

    +2

    30

    "...ведь ты и есть её брат" - тает на языке невысказанная мысль. Вместо них Рааг сам вкладывает в уста Коула чуждые ему слова - грубые, колючие, словно удар флагелянта. Это было несправедливо, это были нераспутанные узелки, но времени для них сейчас не было, потому что Мархев-Коко, Коко-Мархев была близко. Внезапно - на расстоянии вытянутой руки.
    [indent]Момент сомнения и подозрительности краток, потому что в следующее мгновение Мархев рискует и решает, что он Коул - настоящий. И от этой мысли он и правда становится настоящим, целым и действительным. Чуткие руки, прежде несущие лишь милосердную смерть, сомкнулись на покатых плечах, и даже тепло их здесь ощущалось как настоящее. Этот момент тем важнее, что Коул знал - это встретились не два тела, но две души.
    - Прости меня, - рыжие язычки пламени лижут бледную щёку, щекотно лезут в нос, в глаза, заставляют улыбаться. Непокорные и неукротимые, как сама Мархев. - Но я был должен уйти. Он мой друг. Я должен попытаться Ему помочь.

    [indent]Наверное следовало бы объясниться, но Коул верил, что Мархев сумеет найти в своём сердце немного понимания. Но если он возьмёт с собой Мархев, она без сомнений погибнет, поэтому Коул должен был сделать это сам. Ведь это и ради неё тоже.
    [indent]В библиотеках Скайхолда, где между тиснёными корешками фолиантов прятал свой страх поддаться искушению сын магистра, одна книга сказала "я мыслю, следовательно я есмь". Но Коул знал, что это не так просто. Там, где он ложками ел пресную тишину, похороненный в могильной тьме, беспомощно сходя с ума, Коул исследовал себя. Одиночество обострило восприятие, но шутка такова - когда взору некуда более обратиться, кроме как внутрь, личность исчезает. Без зрителей, без тех, перед кем можно было бы раскрыться, он просто был. Без нужды себя обозначать и определять; он был... неуместным. Безотносительным. Безымянным. А потом он встретил её, встретил их всех, и их взгляды облачили его форму, их память охранила от небытия, их бьющиеся сердца и чувства дали смысл. И именно поэтому ему пришлось уйти. Этому он научился у Мархев.

    - Хороший план, - Коул кивнул, вернув серый взгляд из-под чёлки эльфу с кинжально-острой улыбкой. - Демоны ест души по одиночке, разделяет и влавствует, но если их объединить, если позволить им петь в унисон - они будут сильнее.

    [indent]Он сжал ладонь Мархев прохладными пальцами и посмотрел ей в глаза.
    - Нож, что левая рука прячет за спиной поёт погребальную песню, но он всё ещё остёр. Чёрный олень попался в ловушку, мы должны помочь ему.

    ***
    [indent]В этот раз Коул привёл их в место, знакомое им всем, но до боли изменившееся. Опалённые гербы Инквизиции ещё одноглазо смотрели на Мархев и Раага с почерневших стен. Потолка не было - он был разрушен, и сверху на головы путников мягко сыпался снег. Или пепел? Да, пепел. Он белым саваном укрывал всё в тронном зале Скайхолда, но даже сквозь его милосердную пелену можно было разглядеть скорчившиеся тела мертвецов. Там, в самом конце зала всё ещё возвышался на помосте трон Инквизитора. Рядом лежала огромная люстра с канделябрами, витражи позади лопнули и осыпались слёзными осколками, открывая унылый вид на Морозные горы. На троне кто-то был.

    [indent]Коул медленно шёл вперёд, осторожно, словно приближался к логову дикого зверя и боялся его разбудить. Вся его поза говорила о настороженности, однако он шёл впереди, закрывая собой своих спутников.
    - Ты вернулся.

    [indent]Голос мёртвый и надтреснутый. Холодный, будто разбитая сталь. И Рааг, и Мархев знали, кому он принадлежал.
    [indent]Шартер сидела на троне. Её светло-рыжие волосы казались тёмными от крови, лицо было бледным, а под глазами пролегли глубокие тени. Она была похожа на восковую куклу, но покрасневшие глаза её влажно блестели. Она держала кого-то на коленях. Чьё-то обездвиженное окоченевшее тело. Голова мертвеца была откинута на подлокотник, окровавленная рука свисает к полу, рот приоткрыт и глаза широко распахнутые, смотрят в небо. Синие глаза. Глаза Инквизитора Тревельян. Шартер плакала, и слёзы её капали на нагрудник Эвелин, стекая по изображению лучистого глаза.
    - Уходи, демон. Тебе меня не.... - она осекалсь, когда увидела, что за Коулом идут двое. Её холодное лицо стало изумлённым, когда она увидела Мархев, но вдруг исказилось холодной маской презрения при виде Раага.
    - Что это значит? - пробормотала она, недоверчиво глядя на прибывших. Шартер пошевелилась и, напрягшись, с усилием поднялась со своего седалища, удерживая тело Эвелин на груди. Она держала её заботливо, словно дитя, и также усадила Инквизитора обратно на трон, мимолётно с лаской коснувшись холодной щеки. От неё разило сожалением.
    - Отвечайте, - она развернулась к Коулу, Мархев и Раагу, и все они увидели, что в руках у неё возникли два блестящих кинжала.

    [icon]http://forumupload.ru/uploads/0019/4f/84/315/932266.jpg[/icon][nick]Коул[/nick][sign]один за другим они шли вслед за мной,
    пока их улыбки не смыло водой
    [/sign][status]hello my name is human[/status][LZ]больше человек, чем дух[/LZ]

    +3


    Вы здесь » Dragon Age: We are one » Часть вторая. Таящееся зло » Кровоточащее сердце Скайхолда [11 Утешника, 9:45 ВД]